– Идентификационные признаки объекта номер двести одиннадцать. Тело зафиксировано в эмбриональном положении…

– Раздевайтесь, раздевайтесь, – полушепотом подсказывал профессор.

– …степени поражения мышечной ткани в области правой голени – шесть, правого предплечья и плеча – шесть, грудной клетки и брюшной полости – пять, черепа – шесть и пять…

– Да, вот видите как? Мало осталось, прямо скажем. Вот так вот, жил, жил человек… – вздохнул профессор.

– На трупе обнаружены детали одежды. Список прилагается…

– Тут уж только по зубам определить можно, – пояснял Пискунов. – Чем хуже зубы были при жизни, тем проще проходит идентификация – по медицинской карте. Вон, сгорел человек, а вот, вот, глядите, – он потыкал рукой воздух в направлении оскалившегося, лишенного губ черного лица, а коронки фарфоровые целы. Так что видите, не все мосты горят, – хихикнул Пискунов, довольный мрачноватым каламбуром.

– В ротовой полости металлокерамический протез на четыре единицы, верхние второй, первый, первый, второй… – словно слыша его, монотонно продолжила эксперт.

– Ну, да, впрочем, вас вряд ли это может интересовать, – спохватился профессор, – у вас, видимо, есть ко мне вопросы более серьезные.

– Да, Марк Анатольевич, несомненно. Вы имеете план расположения людей на момент аварии?

– Да, да, конечно, конечно, пойдемте, – засуетился профессор.

– Соматические признаки позволяют предположить принадлежность трупа человеку мужского пола двадцати – двадцати двух лет. Детали костюма позволяют определить объект как тело одного из хоккеистов. Смерть наступила в результате пространного термического поражения третьей – шестой степени… – продолжала без интонации свою речь медичка.

– Парень-то молодой совсем, – сказала вдруг Спиридонова, – а зубы уже фальшивые.

– Хоккеист, – отозвалась сестра, – небось шайбой выбили.

Турецкий с плохо скрытой неприязнью посмотрел на говоривших. Пискунов перехватил его взгляд и, на этот раз не суетясь и не хихикая, твердо спросил:

– Находите нас бесчувственными? А тут под четыреста трупов. Стольких жалеть – для этого надо быть богом. А мы человеки. Пойдемте.

В административных помещениях при стадионе Турецкий получил из рук профессора план стадиона, где были помечены все обнаруженные погибшие. Отдельно прилагался план поля, где под номерами были обозначены стилизованные фигурки хоккеистов и экипажа. В легенде карты были даны основные характеристики всех обнаруженных после аварии тел и предположительная их принадлежность.

– Можно сказать, работа почти завершена, – сообщил Пискунов, – полагаю, сегодня к обеду управимся окончательно. Тела описаны, их принадлежность установлена. Есть, конечно, казусные случаи. Про иных никто даже узнать не пытается – сироты, что ли? Никому не нужны. Как так бывает? Или вот, глядите, – он указал на синие контуры фигур экипажа, – одного найти не смогли пока. Взрывом, что ли, выбросило? А с командой другая беда – один лишний. Откуда взялся?

Пискунов пожал плечами.

– А кого из экипажа не хватает? – заинтересовался Турецкий.

– Пока не ясно. Сегодня после обеда будет опознание. Судя по всему – второго пилота. Отыщется где-нибудь. Без него уж, извините, военный самолет со спецзаданием никто не отпустит. Весь экипаж зарегистрирован… да что я вам рассказываю, вы небось все и без меня знаете, уж получше, наверное…

Схема лежала перед глазами Турецкого, явно указывая на отсутствие трупа.

– И вот еще что я вам скажу как врач. Тут кое-что интересное всплыло. Не хочется выдавать коллег – то, что называется «преступная халатность». У штурмана – царствие ему небесное, в карточке ведомственной поликлиники написано – «практически здоров». Свинка и корь в анамнезе. А тут справки навели – он, оказывается, еще застрахован в медицинской компании «Россия». Так вот у него в карте там – ИБС, ишемическая болезнь сердца. И вам скажу – весьма неприятная. Ну, сами понимаете, летчики народ на небе помешанный. А с таким сердечком он вполне мог накануне полета оказаться у меня на столе. Так что не исключено, что «Антей» погиб через минуту после штурмана.

– Благодарю вас, доктор, – сказал Турецкий, – то, что вы сказали, очень ценно.

– Но вы меня не выдавайте, – заволновался Пискунов, – до вас бы это все равно дошло, но мне не хотелось бы прослыть фискалом. Однако – Платон мне друг, но истина все-таки дороже… Вы уходите? Что же, удачи вам, в добрый час.

Турецкий покинул стадион, оставшийся за его спиной тяжелой громадой. Солнце уже всходило, тьма постепенно отступала, и силуэт здания стал четче. Турецкий обернулся и еще раз внимательно осмотрел его, словно стараясь запомнить. Под ногой что-то хрустнуло. Турецкий отшвырнул ботинком смерзшийся комок горелых перьев и пошел к автобусу.

Павел Болотов, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры России, был человек серьезный и с принципами. Он был еще молод для следователя, очень молод, и то, что ему поручили следствие по делу Чиркова, он рассматривал как подарок судьбы, сулящий ему немалые выгоды. До сих пор Болотов занимался вещами несерьезными, как ему казалось, – все это были более или менее рядовые правонарушители. Проходили годы, он все еще был молод для следователя, но уже отмечал для себя, что входит в возраст, когда человек начинает терять волосы и зубы. Где была слава, о которой он мечтал? Где романтика? Где, наконец, опасности, интриги, которые грезились его подростковому воображению, когда он выбирал свое поприще? Где все это? Где? Болотов задавал себе эти вопросы и, разумеется, никогда не получал на них ответ. Он был уверен, что работает по призванию, и стены прокуратуры и даже Бутырской тюрьмы вовсе не казались ему такими уж мрачными – он, например, любил Бутырку за надежность, за зримое торжество добра над злом. «Добро должно быть с кулаками», – говаривал Болотов и непроизвольно выставлял на вид собственные кулаки – большие, мужицкие. Толстые стены Бутырской тюрьмы (из которой, как убеждались самонадеянные заключенные, невозможно сбежать), всегда вселяли в Болотова уверенность, что добро все-таки сильнее, чем зло. Можно сказать, что по духу Павел Болотов был вполне сказочником, но сказок писать не умел и вообще обладал фантазией неповоротливой и пассивной. Он был обычный следователь, служака без затей, один из многих ему подобных. Но вот и на его улице обозначился праздник. Чирков – «вор в законе», неуловимый Чирков был у него в руках при очевидных против него уликах. Болотову было ясно как белый день, что Чиркову на этот раз не уйти, и ему, Павлу Болотову, предстояло неторопливо и вдумчиво размотать сложные переплетения мотивов его преступлений, обнаружить многочисленные связи Чиркова с преступным миром, а может быть, и вывести кое-кого на чистую воду.