Старыгин, припоминая свои скудные познания в испанском, сказал, что нет, не может. Впрочем, он не мог бы представить и многое другое, связанное с корридой, поскольку ни разу не присутствовал на этом национальном испанском развлечении. Честно говоря, ему было попросту жаль быка.

– Так вот, сеньор, поверьте мне – целых двадцать минут он не поднимался с колен! Это не удавалось ни одному тореро ни до, ни после него! Конечно, сам я этого не видел, меня тогда еще не было на свете. Мой дед рассказывал мне со слезами на глазах, он запомнил эту корриду на всю жизнь, а ведь он тогда еще был ребенком!

Старыгин уважительно покачал головой – наверняка нужно было как-то показать испанцу свое восхищение.

– А здесь, на этой стене, вы видите самую знаменитую женщину-тореадора Ронды, – продолжал усатый кабальеро, указывая рукой на соседний простенок. – Ее звали Тереза Рамирес, но публика называла ее Палома…

– Простите, сеньор, – удивленно проговорил Старыгин. – Но я не вижу здесь никакой женщины…

– Как?! – хромой гид недоверчиво повернулся к Старыгину. – Не может быть, сеньор! Я прекрасно помню, что здесь висит фотография Терезы Рамирес…

– Уверяю вас! – Старыгин пожал плечами. – Я вижу на этом снимке только представительного усатого господина в полосатом костюме и шляпе…

– Что вы говорите?.. – хромой кабальеро залился краской смущения и достал из кармана очки в металлической оправе. – Но это просто невозможно… кто мог учинить такое безобразие?!

Он нацепил очки на нос, приблизился к выцветшей фотографии и удивленно уставился на нее.

– Вы правы! – произнес он наконец тоном трагического актера, сообщающего благородной публике, что он собирается застрелиться. – Какой-то злой шутник перевесил фотографии! Видимо, он хотел поставить меня в неловкое положение! На этом месте всегда висела фотография великой Терезы Рамирес, а теперь здесь портрет майора Ронды Пабло Альмавидеса…

– Кого? – переспросил Старыгин. – Майора?

– Майора Ронды.

До Дмитрия Алексеевича с запозданием дошло, что майор – это мэр города.

– Да, мэр, – подтвердил испанец, – жители прозвали его «Триста шестьдесят пять»…

– Как? – переспросил Старыгин, не уверенный, что правильно понял испанское выражение.

– Жители Ронды называли мэра Альмавидеса «Триста шестьдесят пять», потому что он любил повторять одну и ту же фразу: «У нас в Ронде так любят корриду, что мы готовы смотреть ее триста шестьдесят пять дней в году, не считая високосных…»

– Триста шестьдесят пять?! – переспросил Дмитрий Алексеевич, оглянувшись на фотографию.

На снимке представительный усатый господин в прекрасно сшитом полосатом костюме, судя по всему, произносил речь. Говорил он с пафосом, лицо его было вдохновенно-серьезным. Трибуна была украшена цветами, внизу речь мэра восторженно приветствовали жители города. Старыгин подумал было, что снимок запечатлел какой-нибудь национальный праздник, но вспомнил, что мэр города Альмавидес страстно любил корриду.

– Вы правы, сеньор, – угадал его мысли лысый испанец, – мэр благодарит жителей города за оказанную ему честь. Видите ли, в честь его шестидесятилетия была устроена грандиозная коррида с участием самых знаменитых тореадоров. Незабываемое зрелище, наш «Триста шестьдесят пять» был растроган до слез!

Старыгин вгляделся в снимок и заметил на заднем плане красиво выведенную цифру 60, хотя это было нелегко – все было задрапировано красными розами.

– Кажется, я догадываюсь, кто перевесил эти фотографии, – продолжал хромой кабальеро. – Это сделал низкий, бесчестный человек – Пако Меллес! Мелкий интриган! Он хотел подшутить надо мной, но мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним! – и он со значением подкрутил свой правый ус.

– Благодарю вас, сеньор! – Старыгин взялся за ручку двери.

Он тоже догадывался, кто поменял фотографии: тот же человек, который направил его в Ронду.

– Куда же вы? – окликнул его испанец. – Если вам понравился мой рассказ, вы пожертвуете несколько евро в фонд помощи безработным тореадорам…

– Да, конечно! – Старыгин протянул хромому пять евро и выскочил на улицу.

«Триста шестьдесят пять!» – повторял он про себя.

Ведь, по словам гида из туристского автобуса, именно столько ступеней в лестнице, ведущей из ущелья в старую мавританскую часть города. Наверняка именно туда, на эту древнюю лестницу, хотел его направить человек, по чьим следам идет Старыгин… и следует поторопиться, потому что до назначенного времени оставалось чуть больше получаса.

По узким кривым улочкам Дмитрий Алексеевич спустился в нижнюю часть города, миновал заросший травой пустырь и оказался у основания лестницы, поднимавшейся вверх, на головокружительную высоту, где, словно ласточкины гнезда, лепились к обрыву белые домики мавританского города.

Старыгин огляделся, не нашел у основания лестницы никаких особенных знаков и начал длительное восхождение.

Поднимаясь на солнцепеке по крутым каменным ступеням, он чувствовал себя несчастным христианским рабом и радовался только одному – тому, что ему не приходится тащить на спине огромный глиняный кувшин с водой. Зато, в отличие от тех невольников, ему приходилось очень спешить – ведь время, обозначенное на афише в Малаге, неумолимо приближалось.