Старыгин молча повиновался.

Он сел на второй стул, по другую сторону очага.

Овца, тихонько войдя в хижину, улеглась на земляной пол возле хозяина, и старик ласково погладил ее, запустив пальцы в курчавую шерсть.

Старыгин уже уверился было, что хозяин хижины – глухонемой, и больше не предпринимал попыток заговорить с ним, поэтому был немало удивлен, когда тот внезапно проговорил, доставая из деревянного ларя огромный каравай хлеба:

– Давненько у меня не было гостей!

Однако еще больше удивился Старыгин, когда до него дошло, что старик говорит на чистейшей латыни. Причем, насколько мог судить Дмитрий Алексеевич, это была не сухая академическая латынь научных текстов и комментариев, а живой, звучный язык обитателей Рима, легионеров Цезаря и земледельцев древней Италии.

Он хотел задать естественный вопрос, но не успел: хозяин отрезал огромный ломоть хлеба, положил на него увесистый кусок домашнего сыра и протянул гостю.

Забыв обо всех своих вопросах и сомнениях, Дмитрий вонзил зубы в первобытный бутерброд и даже заурчал от удовольствия, таким вкусным он оказался.

Старик тем временем отрезал еще один кусок хлеба, поменьше, посолил его и протянул овце. Та благодарно проблеяла и принялась деликатно поедать угощение с хозяйской ладони.

Покормив овцу, старик протянул руку к полке возле очага и достал оттуда склянку с какой-то густой темной мазью. Когда он открыл склянку, хижина наполнилась странным запахом – запахом болотной тины, прелых листьев и еще чего-то, не поддающегося определению. Зачерпнув эту мазь деревянной ложкой, старик смазал исцарапанные руки Старыгина. Дмитрий с удивлением почувствовал, как ссадины буквально на глазах заживают.

– Кто вы? – спросил он на латыни, пристально разглядывая своего удивительного хозяина.

– Я не помню, – ответил тот неохотно. – Я так долго живу на этом свете, что забыл все лишнее. Да и так ли важно, кто я такой? Важно, что у меня есть крыша над головой, огонь в очаге да несколько овец, которые дают мне молоко.

Глаза Старыгина заслезились от дыма. Он сунул руку в карман за платком и нечаянно выронил оттуда серебряную монету, которой завладел во время стычки с планеристом.

Старый хозяин с неожиданной ловкостью нагнулся, подобрал с земляного пола монету и поднес ее к свету.

– Откуда это у тебя? – проговорил он после паузы, возвращая монету гостю.

– Я ее нашел, – ответил Старыгин. Ему отчего-то не хотелось рассказывать старику о том, что с ним случилось.

– Нашел? – переспросил тот, недоверчиво взглянув на собеседника. – Не знаю, не знаю… такие монеты не валяются на дороге. Давненько я их не видел! Значит, они снова появились…

– Они? – ухватился Старыгин за последнее слово. – Кто они такие? О ком вы говорите?

– Но ведь ты говоришь, путник, что нашел эту монету на дороге? – усмехнулся старик. – Впрочем, если не хочешь – не рассказывай, я никого не неволю…

Он на несколько минут замолчал, и Старыгин уже подумал, что больше не услышит ни слова, но старик снова заговорил:

– Я стоял в толпе, когда Жак и Гуго жарились в пламени костра, но я знал, что на этом дело не кончится.

– Жак и Гуго? – удивленно переспросил Старыгин. – Кто такие Жак и Гуго?

– Жак де Моле, двадцать второй Великий Магистр ордена, и Гуго де Пейро, Великий Визитатор.

– Ордена? Какого ордена?

– Рыцарей храма, разумеется… о каком еще ордене мы можем говорить?

– Вы говорите о тамплиерах? Как вы можете помнить их казнь? – Старыгин перестал что-либо понимать. Точнее, он понял, что попал в хижину безумца.

– Ты думаешь, путник, у меня плохая память? – старик посмотрел на него с горькой усмешкой. – Если бы это было так! Конечно, в день их казни я был уже очень стар, но с памятью у меня и тогда все было в порядке. К моему сожалению, у меня слишком хорошая память!

– Только что вы говорили, что не помните даже собственного имени, – проговорил Старыгин.

– Верно, – кивнул старик. – Я не властен над своей памятью: что-то она сохраняет, что-то – нет. Моя голова переполнена отзвучавшими словами и угасшими картинами, как сундук старьевщика переполнен никчемным, полуистлевшим барахлом. Я помню каждое слово, которое выкрикнул Жак де Моле из пламени! Каждое проклятие, сорвавшееся с его губ! Да что там – я помню форму каждого облака, когда-нибудь проплывшего над этой хижиной. Одно из них – можешь себе представить? – было похоже на двугорбого верблюда, одного из тех, что были в моем караване в тот день, когда в мои руки попала Чаша…