Выстрел.

Какой-то Выстрел повалил на землю,

Не дал схорониться.

Заставил извиваться змием

И молиться.

Он обокрал меня

В предвкушении Чуда.

Искал я в мраке Свет,

А повстречался с пулей…

Как мы живем

Под прицельным огнем,

Зачем мы поем,

Если знаем, что умрем;

О том, как раскрывал свое сердце,

А в него швыряли дерьмом —

Пропела пуля мне.

А я слушал, лежа на земле.

Выстрел.

Летела пуля на крылах без перьев,

Небо бороздила.

Кого-то слушалась,

Кого-то не любила.

Кого-то ранила,

Кого-то не задела.

Кому-то жизнь спасла,

А вот меня отпела…

Как мы живем…

… лежа на земле.

Выстрел.

Куски оборванных воспоминаний

Растеребили душу.

Фонтаном бьют стенанья —

Ты проходи! Не слушай.

Иди своей дорогой,

Пока не возвернули.

Быть может, за Тебя

Я принял эту пулю…

Как мы живем…

… лежа на земле.

А Снайпер там, на Небесах,

Затаился в дымке, смотрит вниз.

Камуфляжная совесть

Не позволяет без дела сидеть.

А Снайпер там, на Небесах,

Занят выбором цели Номер Икс.

И новая пуля готова

Кому-то песню пропеть.

О том, как мы живем…

… лежа на земле.

Спеть ее в голос мне не довелось. Она так и осталась в моих мозгах как нечто недоношенное — дорогое, но забракованное. Теперь вот с горем пополам перекочевала на бумагу. Грустно все это, что ни говори. Песни ведь должны петься. И грустно, когда петь их не хочется.

— Гоголь! И ты, Демон! — позвал нас, понуривших головы после недавнего веселья, Абориген.

— Что? — подняли мы на него свои усталые хмельные взоры.

Глаза Аборигена всегда, сколько раз я обращал внимание раньше, были воспалены и слезились. Но сейчас их сырость казалась чрезмерной.

— В каждом вашем слове, каждом жесте, взгляде сквозит презрение к положению, в котором я нахожусь… — из обоих глаз одновременно, точно зеркальное отображение друг друга, вдоль носа, мимо губ и на подбородок скатились две слезы.

— Брось, братан… — кинулись было успокаивать мы беднягу, не понимая что случилось.

— Только вот… — и тут во взгляде Аборигена заплясали огоньки смеха, — что будет осенью?.. На войне вы окажетесь, этой чертовой смертоносной мясорубке, или придете сюда — мерзнуть, голодать, терпеть нужду как я и вместе со мною, но остаться жить?!

Абориген не сдержался и издал булькающий хохоток, мурашками пробежавший по нашим спинам. Мы шарахнулись от него как от черта. Вся эта взлохмаченность, щербатость и неумытость, казавшаяся мне всегда даже чем-то подкупающе милой, превратилась в устрашающую.

— Ответьте!

Естественно, мы были ошарашены и на какое-то время потеряли дар речи.

Что произошло? «В каждом вашем слове, каждом жесте, взгляде сквозит презрение…» Не знаю, как раньше, но с этого момента оно во мне и в самом деле начало оживать — по иному, правда, поводу. «Что будет осенью?..» «Терпеть нужду как я и вместе со мною…» И это, черт возьми, неописуемое злорадство в мечущемся взоре исподлобья!..

Абориген оказался непрост. Ужасно непрост. Вся его прогорклая начинка, о которой мы и подозревать не смели, в одночасье вывалилась наружу, и он ничего не смог сделать, чтобы предотвратить ее нежданное обличение. Насколько это выглядело, он наслаждался нашим внутренним смятением. Он упивался им словно вином.