— Вот как... Значит, книги, книги, книги... И дома — книги, стеллажи, шкафы — вся мировая литература... До чего хорошо!.. — Чижов улыбнулся, выпятив нижнюю челюсть.— У меня, знаете ли, ничего подобного в детстве не было. Ни книг, ни стеллажей. Мать меня в одиночку растила, а сама машинисткой работала и дома, понятно, прирабатывала, старичок ундервудик у нее был, с треснувшей станиной. За ним она все вечера проводила, иногда — и ночи, чтобы срочную работу сдать вовремя... И вот, помню, жили мы в коммуналке, там и без того разных звуков хватало, а тут этот стрекот беспрерывный, и я, бывало, сижу, задачки решаю, а сам одно перед собой вижу: просторная комната, вечерние сумерки за высокими окнами, а вдоль стен корешки книжные тиснеными надписями поблескивают — и тишина, тишина... И в тишине этой кто-то тихо так, еле-еле слышно на пианино играет...— Он вздохнул.— Такая вот фантазия... А ваша жена, случайно, не играет?..

— Когда-то училась, а теперь... Нет, не припомню даже, когда она за пианино садилась... Но какая тут связь? Между тем, по какой причине я пришел, и...

— Только одна, Алексей Макарович...— Чижов на секунду зажмурился и потер лоб ладонью, как бы силясь вернуть себе ясность мысли.— Вы представьте...— Он открыл глаза, но смотрел теперь не на Федорова, а куда-то мимо, вкось. — Представьте любую улицу в нашем городе, машины, асфальт, еще не просохший от снега, на углах первыми цветочками торгуют, подснежниками, к примеру... И окна уже зажглись, кто-то телевизор смотрит, фигурное катание, а кто-то книжку читает, Юлиана Семенова или, положим, Пикуля... Ну, а кто-то попросту чай с клубничным вареньем пьет или последние известия по радио слушает...— Чижов перевел глаза на Федорова и тот заметил в щелке его прищура лучистую сатанинскую усмешку. — А теперь представьте садик или скверик, где в это самое время находят тело... Нет, не «тело» еще, «телом» он станет через час-полтора в приемном покое больницы скорой помощи... А пока — находят человека, он жив, но кровь из него так и хлещет, из пяти — заметьте, ни много, ни мало — пяти!— ран, глубиной каждая в пол-ладони, и все нанесены каким-то колющим предметом... А предмет, выясняется впоследствии,— обыкновенная расческа, правда, металлическая, такие в парикмахерских встречаются, длинные, с узенькой ручкой, на конце заостренной, так что вроде бы и вещь безобидная, а убить ею, особенно если к тому же заточить, запросто можно... Так вот: все это представить нетрудно, все детективных фильмов насмотрелись... Тут другое, Алексей Макарович, трудно понять и связать! Эти вот окна, за которыми сплошь — книжные корешки золоченые, в каком их доме теперь нет... И — вот эту расческу, на которой кровь запеклась!

— Понимаю... Связать действительно трудно, — пробормотал Федоров, невольно сжимаясь под взглядов Чижова.— Я знаю, слышал об этом убийстве... Но какая — опять-таки прошу ответить, какая связь — между всем этим и... моим сыном? У вас что — улики?

С того момента, когда он опустился на стул, на котором — подумалось ему — сидел до него, может, день, а может — полчаса назад его сын, он чувствовал себя так, будто сам был заподозрен в чем-то тяжелом и страшном. И теперь, спросив об уликах, то есть уже вопросом своим допуская их возможность, он в душе соотнес эти улики не с Виктором, а с собой и, как ни глупо, ни абсурдно было такое ощущение, взглянул на себя глазами Чижова... Но тут же опомнился.

— Все это — бред, — сказал он, в упор и с отвращением глядя в светлые глаза Чижов а, чуть ли не физически чувствуя на себе их липкий, неотступный взгляд.— Бред! У меня нет другого слова...

— Да что там,— без всякой обиды улыбнулся Чижов.— И я на вашем месте так же точно бы и говорил, и думал!

— Я лучше вас знаю своего сына!

— Не сомневаюсь, конечно же, лучше... Да вы не горячитесь, Алексей Макарович. Сын-то ваш, кому же, если не вам... Кому же еще, Алексей Макарович, помочь нам разобраться...— Он твердил, повторял одни и те же слова, будто давая время Федорову остыть.— Скажите, вам запомнился чем-нибудь день третьего марта?— спросил он без перехода.

— Третьего марта?..— Федоров пожал плечами.— Погодите... Это что же — тот день, когда...— Он помедлил, подбирая слова, и у него во рту сделалось сухо.

— Я имею в виду другое,— пришел к нему на выручку Чижов.— Об этом вы услышали потом, я имею в виду вас лично — для вас третье марта чем-то памятно?

— Разве что единственным — в этот день по телевидению планировалась передача, в которой я участвовал...— Он усмехнулся — сам не зная чему.

— А что за передача?

— «За круглым столом» — цикл передач для молодежи но проблемам этики. Но в тот вечер передачу отменили, двух ее участников свалил грипп. Что до меня, так я даже рад был отчасти — выкроился свободный вечер.

— Свободный вечер,.. И вы?..

— И я мог поработать для себя.— Он помнил, что действительно рад был тогда этому вечеру, Роберт торопил, намечалась их встреча в Москве...

— Понимаю...— Чижов растянул губы — не без усилия, словно они были резиновые.— И вы работали целый вечер у себя дома, в кабинете, в полнейшей тишине... И вам никто не мешал — ни жена, ни сын?

— Они приучены не мешать, когда я работаю.

— Значит, они не мешали вам в тот вечер, и вы их не видели? Я говорю именно о вечере...

— Нет.

По тому, как заскрипел под Чижовым стул, как он весь оживился и задвигался, как вынул из стола листок чистой бумаги и потянулся было к остро заточенному карандашу, но трогать его не стал, передумав на ходу, и листок вернулся обратно в ящик — по всему этому Федоров подумал, что сказал, видимо, что-то не то.

— А не припомните ли, в тот день вы вообще видели сына? Утром, к примеру, или в середине дня?

— Пожалуй, нет,— ответил Федоров, подумав.— Скорее всего — нет, хотя в точности не помню. По утрам сына и дочь отправляет в школу жена. А я — «сова», работаю по ночам, встаю поздно. А днем... Днем мы тоже не всегда видимся, к тому же я готовился к передаче, нужно было многое успеть,..

— И вы не знали, когда ваш сын пришел из школы, почему задержался до половины четвертого, где и с кем провел это время — так?

— Нет, не знал.— Ему не понравился тон, которым задан был этот вопрос.— Я вообще против мелочной опеки. В шестнадцать лет парень сам должен уметь распоряжаться своим временем.

— Ясно, ясно... А в смысле денег, Алексей Макарович?.. Какими деньгами обычно распоряжался ваш сын?

— То есть? Вы карманные деньги имеете в виду?

— Именно.

— Этим ведала жена. Если он обращался ко мне, я, разумеется, не отказывал.