Бросив её обнажённое обезображенное тело на берегу озерца, бандиты в злобе ушли и, потеряв тропу, заблудились. Проблуждав трое суток по непролазным горным чащобам, они были атакованы подраненным охотниками медведем. Один из разбойников был растерзан сразу, другой смог убежать, и, сойдя с ума от пережитого, ещё через неделю, окончательно потеряв вид человека, вышел к грузинскому селению. Там он был связан, отдан властям и увезён в Сухуми, где и окончил свою жизнь в психиатрической лечебнице, так и не придя в сознание.

На следующий день к избушке новых мучениц спустились отец Никон с отцом Валентином, неожиданно для отца Никона предложившим себя в спутники. Они пришли на место трагедии за два часа до подошедших снизу матери Евдокии, матери Антонии и матери Иоанны и приготовили тела убиенных монахинь, на удивление не тронутые за сутки никаким диким зверем, к честному погребению.

Вместе с сёстрами из Псху, составившими скромный хор, отцы-отшельники совершили чин монашеского отпевания убиенных сестёр и погребли их в неглубоких, из-за каменистости почвы, могилках на берегу озера, поставив над каждой могилкой простой деревянный крест с надписанием имени и даты смерти.

Помянув убогой трапезой новопреставленных, отец Никон предложил сестрам из Псху взять себе на молитвенную память что-нибудь из вещей почивших. Матери Антонии достались чётки схимонахини Анатолии.

Когда настал момент прощания с отцами-отшельниками, мать Антония вдруг, неожиданно сама для себя, обратилась к отцу Никону:

— Батюшка! Благословите меня остаться здесь пожить! Прибраться в келии, за могилками присмотреть, да и вообще…

— Остаться здесь? — отец Никон даже несколько растерялся. — А вдруг убийцы вернутся?

Он посмотрел на отца Валентина, словно ища у него поддержки.

Тот был сильно бледен, совсем худ, нездоровый румянец полыхал на его щеках.

— Уже не вернутся, — задумчиво ответил отец Валентин, — пусть остаётся…

— Ну, что ж, — вздохнул отец Никон, широким крестом осеняя склонившуюся перед ним монахиню Антонию, — тогда, благослови тебя Господь и сохрани от всякого зла!

Так начался новый этап в жизни матери Антонии — отшельничество.

На девятый день отцы-отшельники спустились к горному озеру, приведя с собой ещё троих пустынников: древнего старца схимонаха Варнаву, совсем слепого, с его келейником иноком Леонидом и отца Гервасия, бывшего протоиерея, настоятеля большого храма в центральной России, после потери семьи в лагерях и на высылках пришедшего на Кавказ, постриженного в монашество отцом Никоном и двенадцатый год подвизающегося в уединенной келии на перевале.

Отец Валентин выглядел совсем истощённым, кожа, казалось, трескается на его заострившихся скулах. Только небесные глаза всё также светились кротостью и любовью.

Снизу из Псху подошли сестры, жившие с матерью Евдокией, в полном составе, и с ними ещё около десятка монашествующих обоих полов, многие годы проживающих и тайно несущих свой молитвенный подвиг в этой, впоследствии прославленной их подвигом, горной деревне.

Отслужили заупокойную литургию, панихиду, скромно помянули усопших трапезой.

Мать Евдокия принесла монахине Антонии её вещи, немногие книги, иконы. Уходя, каждый из пришедших оставил матери Антонии что-нибудь из съестного.

Она осталась одна.

А в ночь пред сороковым днём, под утро, в тонком сне перед монахиней Антонией предстали три монахини, все молодые, красивые, сияющие счастьем, стоящие в белоснежных схимах на берегу озера, там, где высились три надмогильных креста. С ними стоял высокий молодой монах, тоже в белоснежной схиме, в котором с трудом скорее можно было угадать, чем узнать, отца Валентина.

Видение продолжалось недолго, от неожиданности увиденного мать Антония очнулась. Вокруг было тихо и темно, только со стороны озера, как ей показалось, ещё несколько минут тихо сиял мягкий свет.

— Батюшка, а где отец Валентин? — спросила мать Антония отца Никона на следующий день, когда на сорокадневное поминовение убиенных монахинь вновь собрались любившие их братья и сестры.

— Не знаю, мать Антония, — вздохнул отец Никон, — уже неделю нет в его уголке признаков жизни. Здесь не принято беспокоить без дела друг друга, и если какой-нибудь монах желает побыть в полном уединении, его никто не станет беспокоить.

Но сегодня по дороге сюда я заглянул к нему в пещерку, точнее, в маленькую щель в скале, которую он обустроил себе под жильё. Она оказалась заложена камнями, причём непонятно — снаружи или изнутри.

В любом случае, такова была его воля — уйти безвестно, и мы должны его решение уважать. Мы с отцами решили не открывать его пещерку.

— Батюшка! — сказала тогда мать Антония. — Я под утро в тонком сне видела трёх светлых схимниц на берегу, там, где матушки похоронены! С ними стоял отец Валентин, тоже светлый, молодой и счастливый!