Короче, каждая «Корзиночка», каждый «Мухомор» и каждый «Маков сон» был загодя, по отдельности, обернут мной именно в такую бумагу (которую, кстати сказать, я и вощила сама, ибо уж такая-то изысканная бумага, на предмет ее купли-продажи, пребывала в нетях по определению).

Переходим к алкогольным напиткам (с них, видимо, следовало начинать).

Коньяк я планировала сначала перелить в какую-нибудь симпатичную бутылочку, но решила, что серебряная охотничья фляга (одолженная у одного из моих «экс-») будет практичней, нарядней – да и уместней.

Касательно крюшона: я с легкостью пренебрегла сезонным условием, то есть тем, что его следует подавать летом, в жару, на веранде, балконе – и всё такое. Почему – «пренебрегла»? Дело в том, что одним из ингредиентов этого напитка (в моем приготовлении) всегда является крепкое темное пиво, которому девочка была очень и очень рада, отчасти даже привержена, причем – словно в пику поэту – при любой погоде.

Итак, крюшон. Его следовало подавать, конечно, в крюшоннице – желательно хрустальной, с таким же черпаком и прозрачными крюшонными чашками, поразвешанными по ее краям, – или уж, на худой конец, в арбузе с вынутой сердцевиной («образовавшуюся емкость наполнить шампанским со свежей клубникой – и кубиками льда»). Я ограничилась двухлитровой банкой (из-под энигматического продукта под названием «Капуста морская свежеконсервированная»), – итак, я ограничилась двухлитровой банкой, которую и наполнила, соответственно, пивом, лимонным сиропом, мелко нарезанными дольками лимона и апельсина. (Здесь ключевым секретом является именно соотношение компонентов и время выдержки напитка на холоде; это тоже мое ноу-хау.)

Отсутствие крюшонницы – транспортировка которой в любом случае вряд ли была бы возможна – я пытаюсь компенсировать нездешней красой усовершенствованных бокалов (см. Кристапс Озолиньш «Прием гостей»): «Край бокала смачивается долькой лимона и опускается на полтора пальца в сахар-песок или сахарную пудру. Образуется “иней”. На замороженный край насаживается колесико лимона без косточек. Сахарный песок или пудра могут, кроме того, быть заблаговременно подкрашенными сиропом или вареньем».

Короче, даже младенцу ясно: всё, что можно было сделать заблаговременно, я, потихоньку от нее, сделала дома (соседи, пребывая на тот момент со мной в перемирии, допустили меня даже в их холодильник), а вот всякие там окунания в пудру на полтора пальца (ох!) приходится производить здесь, прямо в лесу. И сейчас, проделывая всё это, я риторически спрашиваю себя, не снится ли мне all that jazz, но при этом даже не пытаюсь прибегнуть к такому, казалось бы, надежному средству дифференциальной диагностики сна и «реальности», как болезненный щипок (ибо много раз в течение своей жизни весьма добросовестно себя щипала – и чувствовала боль! – но и эта боль оказывалась болью во сне).

Опустим здесь «описание природы», ладно? Тем более что, в классическом варианте, наиглавнейшим содержанием зимы является снег. Но что я могу добавить к сказочной его сущности? И. А. Б., таки да, этим предметом владел – и владел в совершенстве, потому-то его, И. А. Б., любимым стилистическим оборотом являлась вводная фраза «как это обычно бывает» (в связи с описываемым оттенком света, цвета листьев, женской кожи, звуков, запахов и т. д.), – вводная фраза, с помощью которой И. А. Б. недвусмысленно давал понять, что он, будучи автором исключительным, знает, «как это обычно бывает», также и во всех остальных, уже недоступных человеческому восприятию, случаях. Так что вступать в состязание с И. А. Б. бессмысленно. Тем более – я всего лишь инженер – и вовсе не душ, упаси меня бог, а просто инженер.

Кроме того, чемпионами по описанию снега во внелитературной (то есть полностью бескорыстной) сфере являются какие-то северные племена, что закономерно. Все силы этих этносов беззаветно вложены в вербальное самовыражение, и не мудрено, что они, счастливцы, во всем остальном притормозили на просторах почти каменного века. В устном их словаре насчитывается до тысячи обозначений снега – в зависимости от таких его характеристик, как вид выпадения (время, местность, густота, длительность), органолептические свойства (визуальная консистенция, включающая тип и подтип поверхности, а также тип и подтип массы на определенных глубинах), вкус, цвет, запах (тип, вид, интенсивность, стойкость); рассматривается также начальная и остаточная морфология снежинок, начальное и остаточное влагосодержание пластов, etc. То есть (NB!) снег, выпадающий в сопках, в пять часов утра, в четвертой фазе луны, в воздухе такой-то влажности и температуры, а также при ветре такого-то направления и такой-то скорости, – это совершенно иное явление природы, нежели снег при той же температуре воздуха, но в половине девятого, при восходящем солнце, в плоской, как столешница, тундре – и полном безветрии.

Ну и как мне с этими этносами тягаться?

Поэтому скажу, какой я вижу эту картину: просто.

Tombe la neige...[1]

Падает снег.

Сначала его не было, а теперь он пошел.

Он засыпает без разбору всё, что так доверчиво и беззащитно красуется на одном пне (закусочном) – равно как и на другом (кофейном, десертном). Снег засыпает всё, стоящее на скатертях-самобранках. (Пень закусочный застелен небесно-голубой скатеркой – той, что простодушные сородичи подарили мне на какую-то свадьбу, другой – скатертью сиренево-розовой, что я купила себе сама, потому что mauve, как его называют англоязыкие, – мой любимый оттенок), – снег засыпает без разбору всё, включая «Маков цвет», «Мухоморы» и «Корзиночки офигенные». Ситуация осложняется тем, что та, которая еще недавно собирала невдалеке хворост, бубня под нос – почему я?.. почему всегда я?.. – куда-то исчезла.

Стоит тишина. Ее нарушает лишь падение снега – словно сонмы незримых ангелов, переглядываясь и подавая друг дружке тайные знаки, шуршат густыми шелковистыми своими ресницами...

Но человеческого дыхания, кроме собственного, мне не слышно. Сложив ладони рупором, я принимаюсь звать девочку и громко аукать. Я так резко и немилосердно взрезаю тишину, что пугаюсь сама. Вообще-то девочка и должна была исчезнуть, – да, должна была – потому что, по какому-то неназываемому, но и неукоснительному закону, у всякого живого существа обязательно пропадает то, что дороже всего, – а также потому, что вот эти пни, скатерти-самобранки, корзиночки, ягоды – это явления одного (целостного) сказочного ряда, и замыкать его может только сказочное испытание (пропавшая девочка). Но девочка должна затем и отыскаться. В соответствии с тем же сказочным рядом.