Шрифт:
— Нет, не встречал, — ответил Климов. — Я ведь только утром заявился. Сразу же сюда…
— Лахудра, каких свет не видел.
Слакогуз оценивающе взглянул на Климова. Следил, ударил ли по нервам или нет? В глазах его, как в супе, плавали жиринки.
— Пьет? — чтоб н е прервался разговор, нарочно равнодушно спросил Климов, и Слакогуз, присев на подоконник, подтвердил:
— Как сучка пьет. И хлопцев портит с самой школы. Лечили мы ее, хотели посадить, а бабы ее били… смертным боем. Грозили дрын заборный ей забить куда поглубже — ни фига! Опять, паскуда, за свое. Мать схоронила, закопала, во дворе бурьян выше трубы. Садит один картофель и не копает. Зимой снег разгребет, ломом из земли наковыряет — на поесть, и все дела. И ребятни набабила, наверное, штук пятнадцать, и все — мертвые!
Слакогуз перед собой чиркнул по воздуху ладонью, словно подвел черту.
— Вчистую скурвилась. Но ей и это — тьфу! Вылупится ребятенок, она его немого-синего в помойную цибарку — шмяк! — ведь дома всех рожает, не в больнице, — и на огород. Станет враскорячку, ямку выгребет руками или тяпкой, и туда его! и с тем! И снова подол в зубы… Собаки воют, а ей, падле, хоть бы что. Хочешь, проведай.
Раньше Слакогуз себе такое не позволил бы, знал, что удар у Юрки Климова освоен не пацанячий, а мужской. Сейчас же знал, что Климов от него зависит, пусть не полностью, но все же, вот и намекнул с издевочкой на давнюю его любовь к этой… да, ладно! Главное, смолчать, не дать понять, что ты и вправду уязвлен, не столько предложением проведать, сколько позорной жизнью той, чье имя было музыкой, восторгом наваждением… Еще одна зачеркнутая временем судьба! Перелицовка красоты в уродство.
— Да, ну, — придвинул телефон к себе поближе Климов, — некогда мне заходить, спилась и Бог с ней, у меня своих забот по горло… Может, все-таки оформишь справку?
— Не могу.
— Не хочешь, — подольстился снова Климов.
— Не канючь.
Слакогуз отвел за локоть Климова в сторонку, умостился в кресле, в своем кресле, за своим большим столом, в своем служебном кабинете, и у ног его потрескивал большой, как чемодан для заграничных вояжей, немецкий электрический камин.
Туфли он расшнуровал.
Наверное, уже ноги отекали.
С трудом, но все же подавил зевоту. Передернулся лицом, всем телом. Потянулся к шариковой ручке, вспомнил, что нет стержня, клекотно ругнулся, полез в стол…
Когда зазвонил телефон, Климов первым поднял трубку. Голос был мужской, с приятной хрипотцой:
— Здравствуй, Миша.
Климов отдал трубку Слакогузу.
— Кто это?
— Не знаю.
Слакогуз налег локтями на свой стол.
— Я слушаю… Да, здравствуй… Ерунда… Да так, один… Пустяк… Ему ни до чего… бабку хоронит… да… как говорили… Приехали… Достали… Разместили… Сделаю… Как скажешь… Выезжаю.
Он осторожно опустил трубку и поднялся. Лоб побледнел, а губы посерели. В глаза старался не смотреть.
— Прости, не до тебя. И указал на дверь.
— Сам понимаешь, служба. Некогда мне путаться в твоих соплях. Бывай!
Короче и обиднее не скажешь.
— Как тебя найти?
— Звони сюда.
Климова, словно щенка, вышвыривали вон.
— Ладно, до встречи.
Он все же запомнил код и номер судмедэкспертизы.
Глава восьмая
«Верно Петр сказал, с ним говорить, что в гнилой требухе ковыряться», — покидая кабинет, с ожесточением подумал Климов и выругался в адрес Слакогуза.
— Краб лупоглазый.
Он даже не заметил, что выругался вслух.
Шедший впереди него квадратный здоровяк повернул голову.
— Ч-иии-в-ооо?
Угрюмый подбородок двинулся вперед. Глаза с мутнинкой, чуть раскосые. Амбал, но не Сережа. Не санитар из психбольницы. Но, видимо, один из тех, кто ехал в «рафике»… или сидел утром в кафе, спиной к нему…
— Ты это… мне-е-е?
Амбал с наигранной печалью в голосе ткнул себя пальцем в грудь и начал отводить плечо для локтевого выпада.
У Климова и так внутри все клокотало, а тут еще нарочно задевают… Он не выдержал.
— Гуляй, — и сделал шаг в обход, — не до тебя.
Удар, задуманный здоровяком, прошел впустую. В том смысле, что за локтем двинулись плечо, лопатки, пятки — и амбал исчез. Под грудой досок, балок и побитой черепицы.
Задавленно вскрикнул петух, и две хохлатки вырвались на волю.
Хлипкий был курятник, что и говорить.
Взметнувшиеся пыль и перья оградили Климова от любопытных.
Отряхиваясь на ходу, он быстро завернул за почту, перемахнул через забор, отбился от собак, метнувшихся за ним, спокойным шагом пересек товарный двор кафе, зашел в аптеку, купил две упаковки аналгина, пару таблеток сразу разжевал, зуб все же беспокоил, с трудом, но проглотил горькую массу, вышел вслед за стариком в зеленой шляпе, глянул в сторону кафе — парней и «Мерседеса» уже не было, только швейцар никак не мог принять на грудь футбольный мяч.