— И где он? — спросил Климов. Он припомнил, что лежит в его кармане. Прижал веко.

— Постовой?

— Нет, код.

Такого хохота давно не приходилось слышать. «Медик» всхрапывал, постанывал, сгибался пополам и грохотал голосовыми связками. Даже сучил ногами.

— Ох, ты злыдень! Уморил до колик. Ха-ха-ха! Пошел по следу.

Климов сидел молча.

Отхохотавшись, «Медик» встал, неспешно подошел к большому сейфу, вставил ключ и открыл дверцу.

— Вот он, код. Иди, взгляни.

— Т-ты что, с-серь-езно?

Климов внутренне оторопел. Даже почувствовал симптомы заикания. Так дети, внутренне робея перед школой, начинают вдруг сюсюкать и неправильно произносить слова, желал, видимо, запомнить себя в детстве. Прощание с беспомощностью тела и косноязычием души. До старости. Чтоб легче было в будущем не чувствовать себя большим, разумным, сильным. Чтоб у черты небытия, у края смерти предстать ребенком, который проживает в памяти непрожитую жизнь, нисколько не испытывая страха перед смертью: человек защищается от нее памятью.

Приглашение взглянуть на код значило многое и, прежде всего, эта вольность «Медика» таила в себе смерть. Немедленную и неумолимую. Если тайну знают двое, это уже не тайна. Это бред. Беспамятного человека.

— Ну, чего же ты? Иди… — «Медик» приглашающе повел рукой. — Смотри. Запоминай. Я разрешаю.

Нотки садизма прозвучали в его тоне. Любил санитар Сережа держать головы больных, когда на них накладывали электроды. Обожал видеть конвульсии. Страдания. Мученья. Маску смерти.

«Если встану, он меня убьет, — зажался в кресле Климов. — Или отдаст «Чистому». На растерзанье».

— Я пас. — Развел руками Климов. — Мне это до лампочки.

— Увял?

— Хочу пожить.

— Похвально, — сказал «Медик», но в его горячем одобрении сквозило больше сожаления, чем похвалы. — Не хочешь много знать?

— Считаю лишним.

— Будешь на меня работать?

«Медик» закрыл сейф, убрал в карман ключи.

— Мотор не тянут, — глухо сказал Климов. — Не сейчас.

Запищавший на столе японский радиотелефон заставил

«Медика» взять его в руку.

— Да, Зиновий. Хорошо. Сидит напротив. Что ты… парни «Чистого» собьют рога любому… Да… И Слакогуз вернулся… пятерых… работают на нас, играют в руку… Да… А как там абвер?.. Дают «Боинг»?.. Только вертолеты?.. Ну, ослы…

Дверь в кабинет открылась, и на пороге вырос Слакогуз.

— Я нужен?

— Заходи, — «Медик» повел рукой в сторону Климова. — Знакомься. — И снова начал говорить по телефону. — У меня.

Теперь на Слакогузе был такой же «камуфляж», как и на «Медике, только промокший, грязный, порванный на локте и бедре.

«Значит, Петр пятерых в горах оставил, — разгадывая смысл отрывистого разговора «Медика» с «Зиновием», решил про себя Климов. — Обошел группу, разоружил крайнего, а там уже сшибал по-одному. Как мух резинкой. Слакогуз, конечно, не сглупил: в бой не попер, слинял тихонько. Брюхо подвело. Вон, как присел на стульчик смирно: глаз не поднимает».

«Медик» глянул на часы, сказал, что «время терпит», пожевал губами, неожиданно повысил голос.

— Решили штурмовать? Включают «Альфу»? Лично преданные президенту спецподразделения? А как же быдло в штольне? Баксов жалко? Ах, не желают выпускать «козырных»? Семьдесят «авторитетов» для них много? Чеченам больше платят, откупаясь… Вшивота… Ты передай им, передай по-свойски… Если они пожертвуют… ага… тем самым, кто их любит и им верит, я сам взорву… ты слушай… нет, Зиновий… доберусь… код у меня есть… взорву гранатой… Передай… Да я спокоен… До эфира.

«Медик» бросил телефон, взбешенно посмотрел на Слакогуза, отшвырнул от стола стул и припечатал кулаком столешницу.

— Опсосы, падлы! Им людей не жалко…

Было видно, что его корежит злоба, он никак не мог прийти в себя. В чем-то он жестоко просчитался. Обманулся. А люди не выдерживают этого, мстят за обманутость надежд. Сильные — безжалостностью к себе, слабые — к своим домашним, близким. Любящим. Насмешки, наскоки, нападки, разночтение поступков, фактов, глумление над искренним и откровенным вживляется в плоть отношений меж людьми. Так вживляются животным электроды, прямо в мозг. И Климову показалось, что сам он нашпигован электродами — прямо раскалывается голова — опутан счетчиками, проводками, снимающими уровни его терпения и мужества. Выходит, руководство МВД и контрразведка пожертвовали Ключеводском? Всеми его жителями? Решили провести захват всей банды? Провокация чистой воды. Хотя и требования террористов провокационны, практически невыполнимы. Бред какой-то! А он тут в одиночку партизанит, всякий миг рискуя своей жизнью. Ищет ходы- выходы, подходы к штольне… Мечтает выручить людей, спасти заложников, когда они обречены, забыты, списаны со счета.