Мужчина картинно закрыл лицо руками, а я ощутила отчетливое дуновение XIX века, с поправкой на перестройку и последовавшее за ней…

— То есть Родион сейчас живет с вами?

— Да, со мной и моими родителями. Она регулярно видится с ним, созванивается каждый день, я не могу ей отказать, хотя мы развелись официально и она выписалась из квартиры, но она же все-таки его мать. Но она настраивает его против меня, и я ничего не могу сделать! Он все время просит: отвези меня к маме! А я знаю, что ему нужно: ешь когда угодно и что угодно, никаких требований к гигиене, никакого режима, уроки делаются кое-как, учится в обыкновенной дворовой школе… Вы согласны, что выверенный режим дня, полноценная диета, составленная по рекомендациям признанных специалистов…

— … Важны для правильного становления растущего организма, — докончила я.

— Вот видите, я знал, что вы меня поймете! — возликовал он, не заметив иронии (или сделав вид, что не заметил).

— Мне нужно поговорить с вашей бывшей женой и увидеть Родиона.

— Она не пойдет, что вы! Она ничего не понимает в психологии, даже вашу книгу не смогла прочесть, хотя я ей в свое время очень рекомендовал…

— Вы предложите ей придти, объяснив ситуацию, а там посмотрим.

Мама Родиона оказалась невысокой женщиной с остреньким лисьим личиком и заметным сроком беременности. Сразу, еще до начала разговора, начала плакать. Я терпеливо пережидала слезы в ее исполнении так же, как и монологи о нашей совместной интеллигентности в исполнении ее бывшего мужа.

— А чего сбежали-то? — спросила я, когда слезы иссякли. — Или с самого начала — был только расчет?

— Нет, не так! — горячо воскликнула она, и я ей почему-то поверила. — Леонид был такой взрослый, очень много знал всякого и так рассказывал интересно. И так про всех шутил остроумно, и ухаживал красиво — не в постель тащил, а в театр, и цветы дарил… Я по правде влюбилась…

— Ага. А потом?

— Потом я заметила, что его шутки… они часто злые. Вы понимаете? Он высмеивал всех моих подруг, родных… Даже в телевизоре — если я что-то хвалила, восхищалась или переживала — я не только сейчас, я всегда была сентиментальной и легко плакала — он обязательно говорил, что все это жвачка для быдла. Все у него были плебеи, придурки. Когда я родила Родиона и гуляла с ним во дворе, я, конечно, подружилась с мамочками на площадке. Я родом из Кривого Рога и привыкла — у нас там во дворе всё друг про друга знают и всё вместе делают. Я пыталась Леониду что-то рассказывать — у меня же не было других новостей, только со двора или из телевизора… Но он меня высмеивал, а если мамочки с детьми приходили к нам в гости, так он ничего, конечно, не говорил, но делал такое лицо, как будто в квартире плохо пахнет… Я хотела выйти на работу, я экономист вообще-то и очень общительный человек, но он говорил презрительно: «Ну что ты там заработаешь!» и настаивал, что я должна заниматься только ребенком… И еще, — она потупилась. — Я заметила, что у него так противно щелкает челюсть, когда он жует…

— А, уши Каренина… — усмехнулась я. В этом случае мне было положительно некуда деться от Льва Николаевича.

— Простите, что? — не поняла женщина.

— Ничего, ничего… Где же вы встретили своего нового избранника?

— Когда вы посоветовали Леониду отдать Родиона в детский сад…

— Я посоветовала?! — от души изумилась я. — Да я вашего Леонида первый раз увидела неделю назад…

— Он читал вашу книгу, а потом говорил, что консультировался с вами лично и что вы, как один из признанных специалистов в…

Я, защищаясь, подняла ладонь:

— Клянусь вам, у меня нет даже кандидатского диплома! Дальше…

— Родион был жутко избалован, и даже в частном дорогом садике у него были проблемы, хотя и стало чуть-чуть получше, но я уже не могла дома сидеть с его родителями и пошла работать в фирму по производству дымоходов. Там и встретила Владислава. Он директор… И через три месяца у нас родится дочь…

— А что Владислав думает по поводу Родиона?

— Он говорит, чтобы я делала так, как мне лучше.

И что только все они в ней находят? — с искренним недоумением подумала я.

— А Леониду с Родионом на самом деле тяжело, он его то пытается воспитывать, то балует без меры. И Родик стал издерганным, и сам Леонид уже начал болеть, у него с желудком что-то… А еще его все время накручивают родители: дескать, такой матери, как я, нельзя доверять ребенка, и знакомые семьи не поймут, если…

И, черт побери, никто из них вообще не думает о ребенке! — я почти разозлилась и сказала несколько резче, чем следовало:

— Мне надо увидеть Родиона!

Как я и ожидала, именно мальчик оказался максимально страдающей стороной — неврастеничный, болезненный, избалованный, не способный ни на чем сосредоточиться и хоть немного подумать о чем-нибудь другом, кроме собственных интересов.

— Пусть они… Пусть он… Пусть она… — в таких императивах он говорил и о матери, и об отце, и о бабушке с дедушкой, и об учителях с одноклассниками. С некоторым теплом Родион отозвался только о кошках и собаке, живущих в теткиной семье, и признался мне, что хотел бы иметь собственную собаку породы волкодав — «чтоб она была всегда рядом и никто ко мне не приставал».