Я могу временно выслать под начальство ваше десять полков пехоты, с тем предположением, чтобы ими укомплектовать единожды надежным образом грузинский корпус, чего посылкою рекрут никогда не достигалось, ибо от столь дальнего переходу и непривычки переносить трудности, потеря в оных была всякий раз весьма чувствительна.

Укомплектование сие я нахожу нужным произвести на следующем основании: число полков, составляющих грузинский корпус, остается прежнее, т. е. 8 пехотных, 4 егерских, 2 гренадерских и 1 карабинерный, итого 15 полков. Каждый из сих полков предполагаю привести в 3900 человек, разумей 300 унтер-офицеров, и 3600 рядовых; каждый же батальон будет из 100 унтер-офицеров и 1200 рядовых… Таким образом, корпус, вам вверенный, конечно может всегда иметь под ружьем здоровых более 50 000 человек.

Сим же средством равномерно может быть выполнено предположение ваше о назначении непременной обороны для крепостей. Я назначаю для сего вторые баталионы всех пехотных полков грузинского корпуса, кроме гренадерской бригады. По новому образованию полков их число составит в сложности 15 600 человек, превышающее даже вами требуемое.

За сим отчисление крепостной обороны, вы будете иметь в готовности для.движений в действующих батальонах двух дивизий и в 9 батальонах гренадерской бригады более 40 000 под ружьем, число, конечно, совершенно достаточное. В 10 полках, к вам назначенных, и в 8 егерском наличное число людей составляет до 26 000 человек, то есть почти то же, которое вы требуете ‹…›. Предписываю вам прислать назад кадры следующих полков: Севастопольского, Троицкого, Суздальского, Вологодского, Казанского, Белевского, 8-го, 9, 15, 16 и 17-го егерских. Из оных предоставляю вам перевесть в корпус, вам вверенный, всех тех штаб- и обер-офицеров, коих служба и опытность будет вам полезна в Грузии и на линии”.

Комбинация, придуманная Александром, состояла в том, что в новые прибывшие к Ермолову полки вливались солдаты некомплектных частей, составлявших до того Грузинский корпус. Вместе с 26 тысячами вновь прибывших они и составляли

50 тысяч штыков.

Кадры, то есть основной офицерский и унтер-офицерский состав выводимых с Кавказа полков, распределялся по дислоцированным в России дивизиям и, укомплектованный рекрутами, занимал места полков, отправленных на Кавказ. Армия таким образом сохраняла свою прежнюю структуру.

После решения императора тон писем Ермолова резко меняется.

Закревскому от 1-2 июня 1819 года: “Прибавлением войск вы впервые дали мне чувствовать, что проживу здесь с пользою и без стыда. Начинал я терять надежду, и устрашали меня упреки. Ты знаешь мой характер огненный и к несчастию моему я еще более нетерпелив, когда дело идет о службе. У меня многие замыслы и, без хвастовства скажу тебе, дельные и довольно обширные. Теперь есть возможность привести многие в исполнение, и щадить трудов не буду”.

Он третий год на Кавказе. Пережил крушение “персидского проекта”, хотя не потерял надежды на победоносную войну с Аббас-Мирзой. Но понимал, что при том числе войск, которыми он располагал по сию пору, ему не обеспечить свои тылы в случае этой войны. А проиграть войну потомок Чингисхана не мог. Это означало моральную гибель.

“Начинал я терять надежду, и устрашали меня упреки”. Перед ним явственно вставал призрак крушения всей его миссии. Устрашить чеченцев на Сунже, и вырубить леса в Хан-Калинском ущелье, и даже отбросить ополчения хана аварского, – этого было далеко недостаточно.

Теперь положение кардинально менялось.

Разгром акушинского вольного общества был первым результатом этой новой ситуации. Войска из России еще не подошли, но главнокомандующий мог свободно маневрировать имеющимися у него силами, зная о близости подкреплений.

Теперь можно было приступать к давно задуманному плану ликвидации системы ханств.

Семен Эсадзе в “Исторической записке” предлагает свою версию этой неискоренимой вражды.

“Одна из главных причин, заставившая соединиться всех мусульман в общую организацию, была система, принятая Ермоловым по отношению к мусульманским провинциям. Большая часть их, покоренная еще Цициановым, оставалась в управлении прежних владетелей – ханов, по-прежнему независимых друг от друга; польза от существования ханств в крае была очевидна, потому что, во-первых, это разъединяло некоторым образом население, в верности которого правительство не могло иметь полного убеждения; во-вторых, оставление за ханами владетельской власти давало правительству возможность проводить те или другие меры через нескольких лиц, которые действовали на массы, издавна признававшие их законными властителями, и побуждали население помогать правительству деньгами и оружием. В трудное для России время Отечественной войны, когда Грузии угрожала неминуемая опасность, и лезгины, с одной стороны, персы, сопровождаемые чумой, с другой, – подходили почти к Тифлису; когда казна была истощена настолько, что чиновники даже не получали жалованья; когда об усилении войск на Кавказе нечего было и думать, в это трудное тремя существенную и, можно сказать, незаменимую услугу правительству оказали те же ханы и владетели. С этими-то ханами Ермолов обращался очень грубо и в переписке с ними не находил других выражений, кроме площадной брани, полагая, что таким способом можно держать население в постоянном страхе. Такая система заставила ханов, после более или менее открытого сопротивления, покидать наследия своих предков и искать защиты у Персии, деспотизм которой заставил раньше тех же ханов подчиниться русскому правительству”.

В данном случае Эсадзе не совсем точен. Кавказские мусульмане объединились значительно позднее. И основой этого сплочения при имамах были не столько ханства, сколько вольные горские общества.

Ермолов, конечно, не особенно церемонился с ханами, но мы знаем его письма – иногда весьма резкие и едкие, но никогда он, в отличие от Цицианова, не прибегал к брани, тем более площадной.

Другое дело, что вся политика Алексея Петровича была направлена – как и при Цицианове – на провоцирование ханов, на вытеснение их в Персию.