Токарев тяжело переносил качку. Дело дошло до того, что корабельный врач спустил ему немного крови. Давыдов псе свободное время убивал около друга. Но как только у Гавриила улучшилось здоровье и он поднялся с постели, друзья поссорились… из-за стихов. Об этом Заборов знал все в подробностях. Случилось так, что гардемарины почему-то пожелали, чтобы их спор разрешил именно он, старший боцман фрегата.

— Матвей Сидорович, — обратился к нему Токарев, — будьте нашим арбитром. Вы давно служите, хорошо знаете морскую жизнь. Я написал стихи «Письмо моряка на родину». Володя их поправил и утверждает, что стихи стали лучше, а мне кажется — он их испортил. Рассудите нас, пожалуйста.

Заборов не ведал, что такое «арбитр», читать умел по слогам, а из стихов знал наизусть басню Крылова «Демьянова уха». Однако от заманчивой роли рассуди-теля он не отказался:

— Валяйте, послушаю.

Первая строфа у нас спора не вызывает, — сказал Токарев. — Читаю вторую, которая сочинена мною:

— Выходили, ядреный корень, и выйдем, — авторитетно сказал Матвей Сидорович. — Праздравляю, Гавриил! Хорошо ты сочинил, грамотно!

— Ясно! — горячо подхватил Токарев. — А вот как поправил строчки сей бард. — Он кивнул на Давыдова, — Спой, светик, не стыдись!

— Сейчас ты будешь повержен, — отозвался Владимир. — Прошу внимания:

— Переживательно, — не покривил душой Заборов. — Устают матросы и эта лихоманка их одолевает.

— Понял? — воскликнул Давыдов. — За душу человека поэзия берет, когда в ней есть горькая правда.

— При чем тут эмоции? — не сдавался Токарев. — Руки замерзли, тело дрожит в лихорадке. И это про русского моряка!

— Ну, конечно, — иронически заметил Давыдов, — русские люди железные: они не мерзнут в лютую стужу, их не берет и лихорадка. Читай, стихоплет, дальше.

— Пожалуйста:

Гардемарины уставились на «ценителя» поэзии.

— В Россию-матушку мы все верим не чая души, — подумав, высказался Матвей Сидорович. — Роднее и милее отечества ничего быть не может. Ни деды наши, ни прадеды в сражениях разных не посрамили Россию. Коль нам доведется за нее постоять, и мы не пожалеем живота своего. Так уж устроен русский человек. А вот хвори ни

на кого не смотрят: им, что матрос, что господин офицер — один хрен…

— Замечательно, старик! — Давыдов порывисто обнял Заборова. — Эти стихи надо читать так:

— Как, старик?

Заборов заерзал на месте. Ему показалось, что господа офицеры такие мысли не одобрили бы. Гардемарины же, пригласив старого моряка на келейное обсуждение, ждали его мнения, и он вымученно высказался:

— Оно, конечно, но ведь все-таки…

Токарев расхохотался, а Давыдов насупился.

— Так не пойдет, Матвей Сидорович, — недовольно проговорил Владимир. — Вы уж скажите, какое больше понравилось — первое или второе?

— Робятки! — взмолился Заборов. — Мне пора проверять вахты. О любви к России мне очень дюже ндра-вится. Не обессудьте, я тороплюсь…

А Давыдов, держа его за руку, речитативом декла мировал:

Заборов часто заморгал глазами.

— Перепиши мне их, Володя, — попросил он дрогнувшим голосом. — Я домой письмом перешлю…

— Подождите, Матвей Сидорович, — не пожелал остаться побежденным Токарев. — Вы чувствуете, любите и понимаете лирику. В детстве мне довелось попасть и сильную грозу. То, что увидел и пережил тогда, только па днях вылилось в стихотворение «Березка». Могу про-чссть. Но в нем важно уловить аллегорию…

— Все уловлю о березке. Валяй! — разрешил Заборов.

— Слушайте.