Шрифт:
она не была бы сейчас где-то в Чехии, где-то под Прагой, в каком-то поместье, где они
с мужем любят друг друга и рожают детей.
— Он хочет, чтобы мы уехали, — испуганно сказала она, — навсегда…
— Оставайся со мной, — я был очень глуп и отважен, — разве это не любовь?
— Конечно, любовь, — но голос у нее был неуверенный, а в глаза я заглянуть не мог,
потому что в полночь на вокзале выключали фонари, — конечно…
На следующий день она меня бросила.
Все три месяца, что они готовились к отъезду, я вел себя, как просила меня Ира. Как
человек, который перестал быть гордым, хотя бы с человеком, которого он любит. И
который, как я думал, любил меня. Умолял, пресмыкался, и даже плакал. В результате,
Ира меня сначала возненавидела, а потом стала презирать.
Неудивительно. В те дни я представлял собой жалкое зрелище. Человек, потерявший
голову. В буквальном смысле. А на второй день после ее отъезда я, как вспоминают
мои друзья, от горя с ума сошел. Нашел в заброшенной библиотеке Ломоносова две
книги. Орехов А. А. "Опыт отопления паровозов подмосковным углем" и Баркин В. Б.
"Отопление паровозов тощими углями". Учил их наизусть. Сравнивал жирность
молдавского угля с подмосковным. Совершенно серьезно намеревался раздобыть
топлива для паровоза. И поехать на нем туда, к ней, к моей Ирине, чтобы остановить
поезд прямо у ее дома и сказать:
— Вот он я, приди, и возьми.
Мне все верилось, что это ее убедит уйти ко мне. Что она оценит жест. Смилуется,
придет и возьмет. Это стало навязчивой идеей. Меня даже боялись оставлять одного.
Само собой, со временем все эти безумные идеи истлели и покрыли пеплом. А потом
вообще остыли. Искры не пылают, даже когда я подхожу к паровозу раз в год. Вот и
сейчас я совершенно спокоен и холоден. Как мои руки, которые мерзнут, несмотря на
перчатки. В этом году мы видимся последний раз. Я собираюсь уехать из Кишинева. И
воспоминания об Ире тут не при чем. Я устал от этого города, а он от меня. Вернее, мы
теперь равнодушны друг к другу. Будут в моей жизни и другие города. Так что,
прощай, паровоз. Будут в моей жизни и другие ночлеги.
Я бросаю окурок на рельсы, и ухожу навсегда.
Окна
Тут-то на опушку и выбежали "омоновцы". И, вместо прыжков и стрельбы, которых я
ожидал, устроили настоящий цирк. Просто попадали на землю и смеялись. Им даже
маски пришлось снять, так они смеялись. И, знаете, с тех пор секс для меня -
освоенная, но заброшенная территория. Земля, покинутая не по своей воле. Как
Сахара, которая когда-то цвела и зеленела, а сейчас угрюмо пересыпает песок из
ладошки в ладошку горячего, сухого ветра.
Нет, чисто физиологически к сексу я все еще способен. Но этого ведь недостаточно.
Теперь меня даже окна не прельщают. А ведь когда-то было достаточно одного взгляда
на них, чтобы… Что? О, евроокна из пластика, деревянные или вообще алюминиевые,
распахивающиеся только внутрь, или и внутрь и наружу, с противомоскитной сеткой
или без — это совершенно неважно. Неужели вы думаете, что я из тех маньяков, что
возбуждаются при виде окон, дверей или строительных материалов? Да и есть ли такие
маньяки? Нет, сами по себе окна меня не возбуждают.
Просто я обожал по вечерам приходить во двор дома Иры, и смотреть в ее окно. Она
жила на пятом этаже, — я стоял у качелей, пил пиво, и глядел, все глядел, — и вечером,
когда начинало темнеть, включала свет и раздевалась прямо перед окном. Ира.
Божественная фигура, секретарь — референт у собственного мужа, тридцать два года,
силуэт тела в окне. Ее муж, существо на редкость ревнивое и физически развитое, -
думал, что это мания у нее такая. Раздеваться перед окном. Он не ошибался. Ошибался
он в другом. Вопреки его заблуждению, раздеваться перед окном в освещенной
комнате вечером было не единственной манией его жены.
Второй ее манией был я.