Отсюда и обозначение. Оригиналы и реплики. Люди и их копии, совершенно независимые от исходного носителя сознания. Так считали вплоть до того момента, когда четырнадцать месяцев назад на Европе-8 рванули геомагнитные бомбы.

Купола жилых корпусов. Черные паучьи лапы буровых опор. Небо цвета индиго и неестественно белый лед.

— Знаешь, у эскимосов было то ли сто, то ли триста слов, обозначающих снег.

Психопомп вздрогнул и обернулся. Через спинку кресла перегнулся Лойсо Гвид, один из команды психиатров. Молодой, лет на двадцать младше нейротехника. Напористый. Амбициозный. Такие поначалу хотят покорить мир, а потом либо выполняют задуманное, либо — что случается намного чаще — уходят из академической науки в какие-нибудь новые «Биониксы» в погоне за длинным баксом.

Лойсо начал свое покорение мира с того, что предположил: виной всему блок «пассионарности», последняя техническая примочка производителей. Предположение было более чем логичным. На этой семерке блок впервые испытали в полевых условиях, хотя предварительно в течение полутора лет тестировали в лаборатории. А если быть точными (Психопомп предпочитал точность формулировок, за что бывшие однокурсники и нынешние сотрудники считали его педантом), сжигали, расстреливали и взрывали реплики преступников и добровольцев. Добровольцы получали за это кругленькую сумму. Преступники не получали ничего, кроме бесплатного нейроскана. Никто из подопытных, если говорить о людях, не погиб, и блок сочли достаточно безопасным, чтобы начать полевые тесты.

Эти семеро тоже были добровольцами. Теперь они покоились в стазисных гробах и все как один грезили о последних двенадцати часах перед взрывами, прогремевшими под коркой льда и навсегда изменившими облик планеты Европа-8. «Почему последние двенадцать часов?» — снова подумал нейротехник.

А Лойсо, оказывается, все еще говорит.

— Триста слов для снега, неплохо. Интересно, сколько у этих? — Гвид кивнул в сторону саркофагов с пациентами.

Психопомп нахмурился. Неточность формулировок его просто убивала.

— Не у этих, а у их реплик. Это раз, — сухо ответил он. — И два: не думаю, что реплики способны на словотворчество.

Лойсо ухмыльнулся, будто не замечая резкого тона, и оперся локтем о спинку кресла, которое тут же провернулось на ножке, и нейротехник чуть из него не вывалился, но Гвид продолжал как ни в чем не бывало:

— Если у оригиналов и реплик одинаковые воспоминания, можно предположить, что и личность тоже одна. Это раз. И два: реплики точно копируют сознание оригинала, так отчего бы нашим спящим красавицам не иметь склонности к словотворчеству?

Психопомп поморщился — не из-за кресла, а из-за неуважения к почти покойникам. Отец, светлая ему память, всегда говорил: «О мертвых либо хорошо, либо ничего». А эти были практически мертвы — нельзя ведь считать жизнью ледяную пустыню, застывшую у них под веками.

— Вы мне мешаете, Лойсо, — мягко, но настойчиво произнес нейротехник. — Я пытаюсь просматривать записи.

Молодой ученый фыркнул и, запихнув руки в карманы халата, комически пожал плечами.

— Ничего нового все равно не увидишь, друг мой Псих. Я сам чуть не сломал глаза об эти торосы. Говорю: все дело в блоке «пассионарности». Надо его снять с новых моделей, и все будет тип-топ, как раньше. Вообще, если подумать, дурная затея. Глупая и жестокая.

Психопомп склонил голову к плечу.

— Жестокая? Что вы называете жестоким?

Лойсо придвинул соседнее кресло и плюхнулся в него, вытянув длинные ноги в грязных стоптанных кедах, и нейротехник снова поморщился: здесь полагалось носить пластиковые бахилы поверх обуви.

— Жестокой, — повторил Лойсо, щуря наглые выпуклые глаза, — я называю всю эту хохму с самопожертвованием во благо и для. Ведь как было раньше: отправят команду реплик, внушив им, что они вкалывают за большие деньги, чтобы до старости семью обеспечить. Или срок отбывают таким способом. И все ясно и понятно, вопросов нет, а сейчас у бедняг от всех этих морально-этических установок просто крышу сносит.

Психопомп поджал тонкие губы. Игры с мозгами, затеянные «Биониксами», внушали ему отвращение. Якобы репликам ни в коем случае нельзя было узнать, что они реплики, — иначе матрица сознания отторгалась, и сложнейший механизм превращался в тупой, ни на что не пригодный кусок углепластика. Как кудесникам из «Ай-Бионикс» удавалось проделать этот фокус, нейротехник не понимал. По замыслу, существо, которое не нуждается ни в еде, ни в дыхании, способно пережить температуру, близкую к абсолютному нулю, давление в десятки атмосфер и поднимать несколько тонн груза — и каким образом оно может заподозрить, что в нем что-то не так? Будто оно не совсем тот Джон Смит, который лег в нейросканер на стандартное медобследование.

И ведь трюк работал. Реплики искренне верили, что они живые, настоящие люди.

А живым и настоящим людям неприятно умирать.

И кстати, им неприятно торчать на замерзшей планете двенадцать лет, вдали от семьи и дома.

И когда за ними не прилетает обещанный челнок — а челнок и не посылали, слишком дороги межзвездные транспортировки, — их охватывает такое бесконечное и черное отчаяние, что они способны на самые неожиданные поступки.

Многие реплики пытались в последние часы — или недели, или месяцы, или годы, зависит от того, где именно их бросили, — покончить с собой. Многие портили ценное оборудование, совершали диверсии. Несколько лет назад произошел громкий скандал. Трое реплик как-то ухитрились переоборудовать посадочную капсулу, не предназначенную для орбитальных полетов, и выйти на орбиту. Там они дождались корабля следующей экспедиции, захватили его, и если бы не мужественный поступок связиста (реплики, разумеется), успевшего известить флот, дело могло бы закончиться весьма печально. Опять в прессе появились упоминания репликантов, войны машин, терминаторов и прочих замшелых фантазий человечества. Кажется, тогда подкомитет по безопасности труда, купленный-перекупленный «Ариан Технолоджи» и их коллегами, впервые поднял вопрос о закрытии «Ай-Бионикс» и приостановке их разработок.