Но Марта заупрямилась. Она поблагодарила хозяев за то, что они дали ей возможность переночевать в их доме, а они поцеловали ее на прощание и пожелали удачи.

Было только восемь часов утра, но в небе уже ярко сияло солнце. Марта спросила себя, а будет ли ей и дальше везти с погодой и сумеет ли она добраться до Лондона, не намокнув под дождем? Воздух все еще был прохладным, и Марта плотнее закуталась в шаль, так чтобы та закрывала не только плечи, но и шею. Дорога на Бонингдейл являла собой, в сущности, широкую тропинку и не более того, и живая изгородь из кустарников по обе стороны сверкала и переливалась каплями росы, которые со звонким шлепаньем падали в канаву.

Вероятно, сытный завтрак придал Марте сил, и она быстро зашагала вперед, хотя и знала, что скоро ее ноги устанут, появится боль в спине и будет казаться, что ребенок в животе весит целую тонну.

Она надеялась, что Клайв появится раньше Алекса. Алекс был ослепительно красив: блондин с ярко-зелеными глазами и очаровательными манерами. Клайв, пожалуй, не уступал ему в красоте, но она была какой-то неброской, что ли. Кроме того, Клайв отличался внимательностью, преданностью и заботливостью, и Марта, не раздумывая, доверила бы ему свою жизнь.

Сзади послышался стук копыт и скрип колес — ее догоняла какая-то телега. Марта обернулась и увидела, что ею управляет полный и крепкий хорошо одетый мужчина в круглой фетровой шляпе.

Телега замедлила ход, и возница осведомился:

— Вы и есть Марта Росси?

— Да, это я.

Марта испытывала странное чувство оттого, что о ней написали в газетах. Вчера, например, газетчики поместили вместе со статьей их с Карло свадебную фотографию. Один экземпляр газеты лежал в сумочке Марты; она собиралась показать ее Карло и детям, когда вернется домой.

— Ага, так знайте, что я думаю о таких потаскухах-суфражистках [35] , как вы.

Мужчина схватил ведро, стоявшее у него в ногах, и опрокинул его на Марту. Та пригнулась и попыталась уклониться, но недостаточно быстро, и его содержимое намочило ее с головы до ног. Марта пронзительно вскрикнула, возница щелкнул хлыстом, и лошадь быстро ускакала, увозя телегу прочь.

Это всего лишь вода! Правда, ледяная! Но хотя ледяная вода в такое прохладное утро — плохо само по себе, все-таки поначалу Марта испугалась, что жидкость может оказаться кое-чем похуже, и поэтому испытала огромное облегчение.

Она отряхнулась, сняла шаль и выкрутила ее, а потом подобрала упавшую на землю шляпку. И вновь упрямо зашагала по дороге, надеясь, что быстрая ходьба поможет ей поскорее высохнуть.

— Пожалуйста, Господи, не дай мне простудиться! — взмолилась она. Если она заболеет, ребенку тоже придется плохо, да и ее поход в Лондон изрядно осложнится. Марта представила, как ее вносят в дом на Даунинг-стрит [36] на носилках.

— Марта! Ради всего святого, что случилось? Вы промокли до нитки!

— Клайв! — Шагая по тропинке, она так увлеклась своими мыслями, что не расслышала, как он догнал ее на своем автомобиле. — Боже, как же я рада вас видеть! Какой-то ужасный старый негодяй вылил на меня ведро воды. Он назвал меня «суфражисткой» или как-то в этом роде.

Клайв помог Марте сесть на пассажирское сиденье.

— Полагаю, сейчас нам лучше вернуться к викарию, там о вас позаботятся, — сказал он, с силой захлопывая дверцу. Он развернул автомобиль и покатил в ту сторону, откуда она только что пришла.

Двадцать минут спустя Марта сидела перед очагом на кухне викария, завернувшись в шерстяной халат Фло, с кружкой горячего молока в руках, в то время как ее одежда сохла на вешалке у огня. Фло пошла навестить молодую женщину, которая должна была родить через несколько дней, а Поль отправился по своим делам в церковь.

— Вы не можете оставаться одна, — заявил Клайв. Он сидел за столом рядом с Мартой. — Вам нужен телохранитель, который будет неотлучно находиться при вас.

Марта рассмеялась, хотя ей хотелось плакать. Страшно представить, что было бы, не появись Клайв так вовремя… или если бы в ведре у мужчины оказалась не вода. Но как он мог так поступить с беременной женщиной?! Она могла запросто лишиться чувств от неожиданности или испуга, точнее, так могла бы сделать любая другая женщина на ее месте.

— Как вы себя чувствуете? — озабоченно поинтересовался Клайв.

— Мне хочется убить этого негодяя своими руками, — ответила она. Марта отнюдь не ощущала в себе всепрощения или милосердия. — Вы знаете, что женщины не могут голосовать на выборах? — спросила она Клайва.

— Да, Марта, знаю. А кто сказал вам об этом?

— Фло, причем только что. Когда я рассказала ей о том, что мужчина, который окатил меня водой из ведра, обозвал меня суфражисткой, она объяснила мне, что значит это слово. Я так поняла, что до начала войны суфражистки устраивали поджоги, разбивали окна, и все ради того, чтобы женщинам предоставили право голоса. Была даже одна женщина по имени Эмили [37] — фамилию ее я не запомнила, — которая намеренно бросилась под копыта лошади и погибла в День ежегодных скачек в Эпсоме. — Марта умолкла, глядя на огонь, и отпила еще глоток горячего молока. — Я думаю, это было глупо, — задумчиво продолжала она. — То есть иметь право голоса важно, конечно, но все-таки жизнь важнее. Впрочем, — заключила она, — большинство суфражисток отказались от публичных выступлений до окончания войны. Правда, к Фло это не относится. Но я не виню ее, — со вздохом добавила Марта.