Шрифт:
— Ты что?!
Поливщики навалились на Каратая и вырвали у него из рук кетмень. Каратай отбивался кулаками, на нем трещала мокрая рубаха, он падал от ударов и снова поднимался, разъяренный и страшный.
— Вали его, вяжи!
Все это произошло так неожиданно, что оцепеневшая Канымгуль только сейчас пришла в себя.
— Не трогайте его! Не бейте! — кинулась она к дерущимся, расталкивая их, и повисла на шее у Каратая, мотаясь из стороны в сторону. — Уходите, уходите отсюда! Вы не виноваты, вас никто не обвинит, сам будет отвечать! — выкрикивала она. — Уходите, оставьте его! Не бейте!
— Не мы начали, он сам полез!
— Ладно, мы уйдем, но этого так не оставим, разберемся где надо!
Угрожая и ругаясь, поливщики пошли через поле на дорогу.
— Вернитесь! Вернитесь назад, кому говорю! — рванулся Каратай, разжимая руки Канымгуль и отпихивая ее от себя.
Но люди уходили, не отзываясь.
Молча, со всей силой сжимала Канымгуль Каратая в своих объятиях. Он тоже молча, с остервенением сбрасывал с себя ее руки, толкал в грудь, но она снова и снова припадала к нему, цепляясь за его одежду.
Когда не стало слышно голосов поливщиков, обессиленный Каратай смирился.
И стало тихо вокруг, будто после грозы. Остывала горячая, душная ночь. Остывала сухая земля. Со стороны арыка тянуло терпким запахом молочая. Сонно, лениво квакали на канале лягушки-полуночницы. По темным зарослям колючек бродила беглая верблюдица с верблюжонком. Протяжно и нежно звала она его за собой и похрустывала, пережевывая колючие стебли.
Все было как всегда, будто ничего в жизни не изменилось. И только рядом, в нескольких шагах от Каратая, клокотала в черной промоине вода, шумным, непокорным потоком уходила она вниз по ложбине. А он стоял, понуро опустив плечи, и все еще тяжело дышал. Канымгуль слышала, как колотилось его сердце. Вот снесло в арыке остатки запруды, и вода зашумела еще громче и злее.
— Разве я для себя? — ни к кому не обращаясь, произнес Каратай упавшим голосом. — Я для колхоза. Воды нет. Земля горит…
Чувство безмерной жалости к мужу захлестнуло Канымгуль.
— Что ж ты наделал? — негромко сказала она.
Каратай вздрогнул, оторвал от себя руки жены и с силой отстранил ее.
— Уходи! — угрожающе проговорил он. — Уходи отсюда! Кому говорю!
Канымгуль молча повернулась и пошла, срывая на ходу метелки курая. Она теребила их нервными пальцами, выбрасывала и снова срывала. А Каратай постоял еще немного и побрел к шлюзам…
Сколько времени прошло — неизвестно, по скоро наступит рассвет.
Каратай лежит плашмя на земле. Так вот, обняв землю, лежит человек, когда он остается одни на один с нею, с землей. Она все понимает — и горе, и радость, ей можно поведать свои тяжелые думы.
Может быть, не желая его тревожить, так тихо, так робко занималась заря. И ветерок с гор ласкался к нему, ложился рядом, поглаживая разбитые руки и ноющее тело. Но вот кто-то бесшумно подошел, опустился рядом, погладил голову, плечи. Теплые, родные, бережные руки. Они снимали боль, снимали с души обиду. Каратай боялся пошевельнуться, боялся вспугнуть свое счастье, которое всегда было рядом с ним, но которое он так редко замечал.
«Не видать мне добра, Канымгуль, — подумал Каратай. — Стыдно в глаза тебе посмотреть. Я не знал тебе цену. Прости… Ты была счастлива, а я разбил твое счастье. Ничего не поделаешь, и ты поняла, наверно, что счастье не только дома, у очага, оно и в поле, оно с людьми связано…»
— Вставай, Каратай, Сабырбек идет! — шепнула Канымгуль.
Каратам тяжело поднялся, не глядя жене в глаза.
— На, надень, в поле нашла. — Она протянула ему войлочную шляпу, подоткнула рубаху, отряхнула с нее землю. — Я пойду домой, а ты потом приедешь, лошадь за курганом пасется, — проговорила она и быстро пошла.
Сабырбек не спеша ехал вдоль арыка. Порой он привставал на стременах, всматривался в местность, видно прикидывая, где лучше проложить новый арык.
Каратай стоял, кусая губы. Деваться было некуда.
Легче умереть от руки врага, чем держать ответ перед другом.
1955.
Перевод А. Дмитриевой.
БЕЛЫЙ ДОЖДЬ
Ветер, охлажденный в вышине каменных скал, с силой вырывается из сумрачной глубины ущелья и уносится к подножию гор. Там внизу спит аил.
Тихо кругом, в окнах гаснут огни, луна чуть заметно серебрит подернутые весенней изморозью тугие почки, готовые вот-вот лопнуть. И только ветер шуршит камышовой кровлей да собака урчит спросонья. А там, вдалеке, слышится еле уловимый шум горной реки и рокот моторов…
В темноте к окраине аила быстро приближаются две фигуры. Вот они, замедлив шаг, остановились.
— Ну, теперь я сама… спасибо, — послышался женский голос.
— Давай еще провожу, вдруг собаки покусают, — ответил мужской голос.