— Она о вас заботится, да?

— Это точно. Так было с самого начала, еще с тех пор, как я работала у нее ассистентом в Гарварде. Когда умерла моя мать… В общем, скажем просто, что тогда рядом со мной была одна только Джанет.

Кэти почувствовала, как у нее стиснуло грудь при воспоминании об ультиматуме Стива, о той речи насчет грани терпения, произнесенной со слезами на глазах и всхлипываниями меньше чем через два месяца после смерти ее матери, когда глубина горя жены стала для него невыносимой.

«Умоляю тебя, Кэт, ты должна выйти из ступора. Я дошел до грани терпения. Ничего хорошего для нас в этом нет. Ты должна постараться двинуться дальше, оставить все позади. Ради нас, Кэт. Ради нас».

Кэти до сих пор задевали не столько слезливые отговорки тряпки-мужа, сколько то, что она, выпускница Гарвардского университета, возможно лучший специалист по творчеству Микеланджело во всем мире, купилась на эгоизм Стива. Да, сейчас, сидя в «шевроле», она почувствовала, как у нее вскипает кровь при одной только мысли о том, что, когда ей больше всего была нужна поддержка мужа, она сама сняла траур, чтобы заботиться о нем, но не потому, что он в ней нуждался. Хильди боялась его потерять.

«Это стало началом конца. Надо было прямо тогда прогнать этого самовлюбленного ублюдка ко всем чертям».

— Могу я спросить, что у вас произошло?

— Стив мне изменял. С одной из своих учениц.

— Извините. Но я имел в виду кончину вашей матери.

— Ой, — смущенно пробормотала Кэти. — Прошу простить. Мысли разбежались в тысячу разных сторон. Рак груди. Она боролась с заболеванием несколько лет, но в конце концов оно ее быстро доконало. Наверное, можно сказать, что в этом матери повезло. Знаете, по статистике у женщин с корейскими корнями из всех жителей Соединенных Штатов самая маленькая вероятность заболеть раком груди. Наверное, моей матери об этом никто не говорил.

— Я очень сожалею, Кэти.

— Спасибо. — Хильди слабо улыбнулась, так как поняла, что Маркхэм говорил искренне. — Так или иначе, но именно Джанет помогла мне пережить горе, от того момента, когда матери поставили страшный диагноз, до самого конца и дальше, разумеется. Она содействовала мне в выпуске в свет книги, получении кафедры в университете и все такое. Еще до того, как все это произошло, я считала ее своей второй матерью.

— А что насчет вашего отца?

— Отставной военный. Служил в армии. Теперь живет где-то в Северной Каролине со своей второй женой, той самой женщиной, с которой изменял моей матери. Они развелись, когда я училась в третьем классе, — я имею в виду своих родителей. Сразу же после этого мы с матерью перебрались в Род-Айленд.

— Значит, вы выросли в этих краях.

— Да. У матери в Кранстоне жила какая-то дальняя родственница, она помогла нам устроиться на новом месте. Мать занялась компьютерами, получила диплом. Мы с ней зажили довольно неплохо. До того я скиталась по всему свету, как настоящая дочь военного. Отец служил в Италии, под Пизой, когда познакомился со своей второй женой. Та тоже служила в армии. После того как все пошло под откос, мы с матерью вернулись в Штаты.

— Италия. Так, дайте-ка, я сам догадаюсь. Именно там вы впервые заинтересовались творчеством Микеланджело?

— Да. Моя мать вышла замуж за отца, когда ей было всего восемнадцать, они познакомились во время его службы в Корее. С самого детства она хотела стать художником, но для корейской девочки в те времена это было очень непросто. Поскольку у нее были еще четыре сестры, родители с радостью выдали ее замуж за американского солдата. Так или иначе, но, сколько я себя помню, наверное, с самого моего рождения, где бы ни служил отец, мать таскала меня вместе с собой по местным музеям. Те два года, что мы прожили в Италии… В общем, сами можете себе представить, как мы там проводили время. Я почти не помню нашу первую поездку во Флоренцию. Мать рассказывала, что я в прямом смысле заплакала, когда впервые увидела «Давида» Микеланджело. Статуя показалась мне настоящим человеком, гигантом, застывшим во льду, и я разревелась, потому что мне стало его жалко. — Маркхэм рассмеялся, а Хильди продолжила: — Гораздо смешнее было слушать, как про это рассказывает мать. Она была замечательная женщина, умная, жизнерадостная. После отца она так больше и не вышла замуж, отдала всю себя дочери. Ей было всего пятьдесят два года, когда она умерла.

— Я вам искренне сочувствую, Кэти.

— Спасибо.

— Ну а ваш отец? — помолчав, спросил Маркхэм. — Вы с ним часто встречаетесь?

— Только разговариваем по телефону, да и то крайне редко. — Кэти пожала плечами. — Еще до того, как мои родители развелись, мы с отцом не были особенно близки. Последний раз я встречалась с ним на похоронах матери, если честно, была удивлена, что он там появился. Долгие годы отец выплачивал алименты, но, пожалуй, этим и ограничивались наши отношения. После развода он не хотел иметь никаких дел ни со мной, ни с моей матерью. По крайней мере, так она считала. Не сомневаюсь, отец скажет вам совсем другое, будет уверять, что это мать забрала меня у него, но… В общем, сами понимаете, поступки говорят за себя лучше любых слов. Наверное, я уже года два как не разговаривала с отцом. Он понятия не имеет, что произошло у нас со Стивом.

— Со Стивом?

— Моим бывшим мужем.

— Ах да. Конечно.

— Ну а вы? Вы сказали, что познакомились со своей будущей женой, когда работали в Коннектикуте. Вы там выросли?

— Да. В Уотерфорде. Мои родители до сих пор живут там. Вот уже почти пятьдесят лет как счастливы в браке.

— А ваша жена? Сколько вы вместе?

— В настоящее время мы с ней живем отдельно, — глухо произнес Маркхэм. — Наш настоящий брак продлился чуть больше двух лет.

— Эх, жаль, что я не подписалась на двухлетний план. Меньше затрат и потерянного времени. Когда все остается позади, ты еще достаточно молод. Можно смотреть на все в таком ключе. Конечно, надеюсь, у вас все получилось совсем не так, как у меня. Вы разошлись полюбовно?