— Уйдем мы, дядька Семен, из станицы, сейчас же уйдем, — угрюмо отвечал Севидов, а сам между тем с невыносимой болью думал о том, что вот настало время и родную станицу оставлять врагу. И что он мог ответить привередливому дядьке Семену? Начиная от западной границы, Севидов оставил немало деревень и городов. Оставались в тех городах и деревнях люди. Но лица их были не обозленные, а скорее сочувствующие. Потому и несли женщины уставшим и голодным солдатам еду из небогатых своих запасов и помогали раненым, помогали своей армии, чем могли. А дядька Семен желчно упрекает, но даже и на его желчный упрек нечем ответить.

Между тем дядька Семен все наседал, но уже чуть успокоившись:

— Так скажи, герой, чего же ты так воюешь, га? Чему тебя учили в твоих академиях? Помню, каким кочетом приезжал в станицу. Фу-ты ну-ты! А теперь скис, как та мокрая курица. Еще песенки распевали: «Красная Армия всех сильней». Вот оно и видно, кто сильней. Мы в первую мировую били германцев, а вы драпаете. Это как же понимать?

— Напрасно ты так, дядька Семен, — вмешался Кореновский. — Ты в первую мировую тоже, случалось, драпал от немцев. Ты не спеши за упокой петь.

— Драпал, — согласился дядька Семен, — да не до Маныча и не до Волги. Ну тикайте, тикайте, только гэть из станицы. Вас лупит германец, а моя хата ни при чем.

— Дяденька, — снова выглянул из-за старика мальчишка, — хлебца дайте.

— Цыц, Мишутка! — одернул старик. — Неча попрошайничать. Они, мабуть, сами скоро всех коней пожрут.

— Хочь корочку, — снова выглянул Мишутка.

— Геннадий! — нервно вскрикнул Севидов.

— Ясно, товарищ генерал! Сейчас соорудим.

Кореновский подъехал ближе к Севидову, прошептал:

— Давай, Андрей, заберем мальчишку. Пропадет Мишутка со своим дедом.

Как ни тихо говорил комиссар, дядька Семен услыхал.

— Это кудай-то ты заберешь? — насупился он, прижимая к себе внука. — Сами-то ноги уносите незнамо куда. Мы уж как-нибудь… Земля тут все одно наша. — Гладя мальчишку по давно не стриженным волосам, примирительно спросил Севидова: — А где твои-то, Андрей Антонович? Дашка небось к сестре на Каму утекла?

— Погибла Даша, — ответил Севидов. — И внук Ванюшка погиб.

— Карусель какая, вишь! Вот те на! — протянул старик. — И могилку отца с матерью не сыскать тебе, затопил ее Маныч. А Бориска где ж?

К комдиву подъехал капитан Стечкус, жестом попросил отъехать в сторону.

— Товарищ генерал, — взволнованно заговорил он, — удалось наладить связь со штабом армии.

— Хорошо. А чего это ты так взволнован, Ян Вильгельмович?

— Командарм требует вас немедленно к себе. Штаб в пятнадцати километрах, в совхозе «Рассвет».

— Понятно, — проговорил Севидов, натягивая поводья. — Евдоким, передай Батюнину…

— Я с тобой, — перебил его Кореновский.

— Зачем?

— Чует мое сердце — дело погано.

— Ну ладно. Ян Вильгельмович, передай Батюнину, что мы с комиссаром приедем на Волчьи холмы. Помогите тут ему и поторапливайтесь. Уже светать начинает.

Комдив с комиссаром в сопровождении лейтенанта Осокина и коноводов выехали за станицу и, обогнав колонну, поскакали через кукурузное поле на юго-восток от Раздольной. Севидов хорошо знал, где находится совхоз «Рассвет», и решил сократить путь.

— Не гони так, — тяжело дыша, попросил Кореновский. — Не к теще на блины торопимся.

— Командарм ждет.

— Военный трибунал нас ждет, Андрей.

— Да не каркай ты!

— Наивная голова, думаешь, нас орденами наградят за самовольный отход от Маныча? Призовут к ответу.

— Ответим, Евдоким. Только я сейчас думаю не о том, что будет с нами. Что с дивизией будет, с полком Ратникова, с людьми, которых оставляем? Вот о чем думаю. И еще… Как стыдно смотреть людям в глаза, когда бросаем их. Вот этому дядьке Семену, например.

— Этот дед только о себе печется, — проговорил ехавший рядом лейтенант Осокин. — Лишь бы хату его не тронули… Паскуда!

— Геннадий! — одернул лейтенанта Севидов. Некоторое время ехали молча. Слышен был только хруст сухих кукурузных стеблей да похрапывание уставших лошадей. — Печется, конечно. А что делать, если мы с тобой о нем плохо печемся… — Генерал Севидов шумно вздохнул и пришпорил коня.