— Ты мне не доверяешь? — заметил Женя.

— Может быть, ты соврал мне, а, может, и нет.

— Ну, спасибо. Почему ты такая злая?..

— У меня украли ребенка, а ты играешь в шахматы.

— …Чтобы заработать для нас деньги.

— Для нас? Ты имеешь в виду для себя? Сыграешь еще. Я проживу на свои деньги. Ты только и думаешь про деньги, сволочь.

— Да ты просто сука.

Она вздрогнула. Это слово сработало как настоящее оружие, и его любой мужчина мог применять множество раз.

Мая была самой юной проституткой в клубе. Она была особенной, ее не выставляли напоказ — только для надежных членов клуба.

Ее комната была выкрашена в розовый цвет, на полках рядами сидели куклы с пришитыми улыбками и глазами-пуговицами — так будет смотреть ребенок, к которому в спальню прокрадется папочка, чтобы сказать: «Ну, один последний поцелуйчик…»

Она ненавидела кукол.

У этой комнаты было одно преимущество — окно выходило на улицу с двусторонним движением, неподалеку была видна автобусная остановка и уличные фонари. Навес на остановке странным образом внушал какое-то доверие. Ночью фонари мерцали, как тлеющие угольки.

Клуб находился почти на заднем дворе, он делил большую площадь для стоянки автомобилей с гаражом и отелем, посреди двора отчетливо отпечатались следы авто. Клуб оказался довольно-таки популярным местечком — отбоя от клиентов не было. Некоторые его завсегдатаи походили, скорее, на диких кабанов — такие же грубые и небритые. Старые педофилы торопились сюда, как паломники к Лурдской Деве Марии, [3] — их ноги были затянуты сеткой варикозных вен, они несли свои толстые животы, страдая от высокого кровяного давления и полового бессилия. Они надеялись исцелиться, переспав с малолеткой. Часто те, что строили из себя ласкового папочку, кончали в слезах. Они платили больше всех, замучивая до такой степени, что под конец им удавалось-таки выжать детский стон. В школе на уроках она часто засыпала, учительницы принимали это за симптом анемии, предшествующий регулярной менструации. У нее не было друзей, никого, к кому она могла бы пойти домой или кто бы мог прийти к ней в гости. По справке врача она не участвовала в спортивных или других мероприятиях после школы. Автомобиль доставлял ее к первому уроку утром и забирал, как только заканчивались занятия. У Маи было четыре часа, чтобы пообедать и успеть сделать «домашку» до появления первых клиентов.

Во всем другом она была обычной девочкой.

Менеджер клуба, Матти, тешил себя сходством с Томом Джонсом, он носил такие же рубашки с кружевными манжетами навыпуск и напевал сентиментальные песенки. Как всякий гордый финн, он придерживался предубеждений, принятых в его стране: русские — дураки и пьяницы, а финны — мастаки и пьяницы. Такое заявление неизменно приводило к запоям с друзьями в милиции, когда те приезжали за своей долей за «крышу». Если менты не отставали, голос Матти доходил до предельной почтительности и предлагал «тонкий товар».

Когда Мая попыталась перерезать себе вены в ванной, Матти недоумевал:

— Что с тобой? Почему ты хочешь себя убить? Разве ты не знаешь, как тебя здесь ценят — тебя содержат, как принцессу? Разве ты не знаешь, как тебя здесь любят клиенты? Не говори другим девочкам, но ты приносишь больше денег, чем кто-либо еще. Ты здесь как Мона Лиза в Лувре. В этом известном музее в Париже хранится тысяча произведений искусства, но на самом деле каждый хочет увидеть только одну-единственную картину. В этот зал даже трудно попасть — так он переполнен. Так и с тобой. И все твои деньги накапливаются и хранятся в надежном месте.

— Сколько?

— Сразу не скажу. Не считал. Много.

— Почему ты не заберешь оттуда деньги и не отпустишь меня?

— Это могут сделать только твои родители, потому что ты еще несовершеннолетняя. Они помнят о тебе. Я им позвоню.

— А я могу с ними поговорить?

— Если они захотят… Они здесь всем заправляют. Я — простой человек, просто вывожу дерьмо. А пока я хочу, чтобы ты это носила — и Матти завязал красные ленточки у нее на запястье. — И кончай курить. Хорошие девочки не дымят.

Она перешла дорогу к автобусной остановке. Ее построили еще в советские времена, и, хотя краска облетела, а стену прошили загадочные отверстия, Мая все еще могла разглядеть стартующую ракету, когда-то призванную вдохновлять на лучшее будущее.

Автобусный маршрут был закрыт уже много лет. Теперь остановку использовали главным образом как доску объявлений и писсуар: «Заебись, я трахал твою маму», «Хайль Гитлер», «Олег сосет». Стены все еще были достаточно толстыми, и в жаркие дни накапливали тепло, чтобы в холодные медленно его отдавать. Мая садилась на скамейку и представляла себе, что сидит на чьем-то теплом колене.

Никто не волновался, когда она куда-нибудь исчезала. Дорога была прямой, машин ходило мало, а те, что, случалось, проезжали, проносились мимо, как реактивный снаряд. Время от времени у клуба останавливался армейский грузовик, но Матти никогда не пускал солдат, они были слишком шумными и слишком бедными.

Ничего интересного вокруг, все равно что на Марсе.

Несмотря на худую фигуру, беременность Маи не была заметна почти до четвертого месяца.

— Ты знала, — сказал Матти. — Ты знала, когда прекратился цикл. Ты сразу поняла, а теперь мы в жопе. Ладно, теперь нам надо от этого избавиться.