— Шамрай.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Шамрая похоронили. В братской могиле.

Я нашарил ногой под койкой один из своих ботинков и тихонько выдвинул. Тут хлопнула дверь, к нам в «палату» спустился командир отряда, сопровождаемый врачом. Встал в проеме двери, плотный, широколицый, чернобородый, сузил монгольские глазки, привыкая к керосиновой лампе после света дня. Лисицын делал мне знаки энергичными кивками и поднятием бровей: ложись, мол. Но я продолжал сидеть на койке, уставясь на капитана. Он был в неизменной своей кожанке, в брюках, заправленных в сапоги. Он казался мне воплощением всей романтики, заключенной в книжках моего детства. Врач указал на Петрова, капитан прошел к его койке и сел на табурет, пододвинутый шустрым лекпомом.

— Ну что, Григорий? — сказал он. — Ущучили тебя финны?

— Да я, товарищ капитан, не нарочно ведь, — пустился тот оправдываться, словно нашкодивший первоклассник, — я только чихнул…

— На противника нельзя чихать, — усмехнулся капитан. — Противник у нас не дурак. Знает, кто ему причиняет урон. Потому и ущучил тебя.

— Да я же не на противника чихнул, а…

— Ладно, ладно, — прервал его капитан. — Шуток не понимаешь, брат Григорий. Серьезный мужик. Сколько еще думаешь проваляться?

— Не меньше двух недель требуется, чтобы кость срослась, — ответил за Григория отрядный врач.

— Может, все-таки в госпиталь его отправить?

— Нет нужды, товарищ капитан. Срастание кости нельзя ускорить. Естественный процесс.

— Естественный, говоришь? Это хорошо. — Капитан поворошил свою буйную, на весь Гангут знаменитую бороду. — Это очень хорошо. Ты не торопись, Григорий.

— «Кукушки» же, товарищ капитан. «Кукушек» надо сымать.

— Поснимаешь еще. Мы, брат Григорий, уходим в жесткую оборону, ясно? Укрепляем наши скалы. Так что не торопись. Сращивай спокойненько свою кость.

Он поднялся, подошел к койкам гунхольмовских десантников. Один из них спал, всхрапывая, а второй, рыжебородый, попытался лихо отрапортовать, что, дескать, младший сержант Приходько временно выбыл из строя по причине боевой обстановки, но капитан утихомирил его. Поговорив с гунхольмовцем, он напустился на Руберовского:

— Для кого я приказы издаю? Почему не выполняешь приказ?

— Виноват, товарищ капитан, — жалобно сказал тот.

— Форсишь под осколками в бескозырочке, как жокей в аптеке. Тебе что, жизнь не дорога? Почему смеешься?

— Жокей в аптеке, — пролепетал Руберовский, пытаясь задавить смех, рвущийся изо рта.

— Мальчишки! — грозно продолжал капитан. — Вояки чертовы! Разогнать вас всех да насобирать новый отряд из солидных людей. Тебя первого выгоню, Руберовский.

— Не выгоняйте, товарищ капитан, — захныкал тот. — Я исправлюсь…

— Выгоню! — Командир отряда пошел к выходу, но задержался возле моей койки: — А это что за фигура?

— Это с Молнии привезли заболевшего. Как его? — Врач обернулся к лекпому.

— А, Земсков, — вспомнил капитан. Он, наверно, каждого своего десантника знал в лицо. — Ты ходил за мотоботом к «Тюленю», так? Повернул шлюпку за Литваком?

— Да, товарищ капитан, — ответил я растерянно.

— Правильно, Земсков. Нельзя человека бросать.

От неожиданной похвалы у меня дух перехватило. Капитан, сопровождаемый врачом, уже вышел из подвала, утих стук его сапог, а я все еще сидел с чересчур широкой — до самого затылка — улыбкой.

— Гляди-ка, — сказал Руберовский. — Вот кто у нас главный герой. А я-то думаю: чего ему банки ставят? Никому не ставят, а ему — полную спину.

— Так это ты ходил к «Тюленю»? — сказал Лисицын. — Что у вас там случилось?

— Да ничего не случилось. — Я достал из-под койки второй ботинок.

Не хотелось рассказывать.

— Ты знал Шамрая? — спросил Лисицын.

Я сказал, что мы были в Ленинграде соседями по квартире.

— Соседи? Значит, ты адрес знаешь?

Так выяснилось, что в штабе отряда не знали домашнего адреса Шамрая. Я так и не понял: то ли медлительные канцелярии частей, из которых добровольцы уходили в десантный отряд, не успевали пересылать их личные дела, то ли и вовсе личные дела десантников оставались в частях, не пересылались на Хорсен. Так или иначе, штабные на Хорсене не знали, куда слать письмо о гибели Шамрая. Я дал Лисицыну наш ленинградский адрес. Вскоре он умчался в штаб.

Я натянул брюки, схватился за ботинки. Начальства нет — удобный случай.

— Ты куда? — спросил Руберовский.

— В гальюн.

— Гальюн закрыт на переучет, — проворчал он. — Смотри, схлопочешь за самоволку.

Я вышел из лазарета, поднялся по лестнице — и зажмурился от ударившего в глаза света. Пришлось постоять немного, держась за косяк двери, одолевая легкий приступ дурноты. А потом шагнул в сияющий день, как в праздник.

Господи, ну и денек! Утренние длинные тени от сосен покойно, как в мирное время, лежали на скалах, на пожелтевшей траве, пучками торчащей из расселин. А сосны, осиянные солнцем, стояли, отливая боевой медью стволов, молодцевато, как солдаты на смотру. Их небогатые кроны, чуть колеблемые ветерком, словно купались в сентябрьской прохладе. Темно-серые, пятнистые скалы, тут и там поросшие мхом, были как древние животные с круглыми спинами, окаменевшие на спуске к водопою. А вода была чистого, редкостного для этих мест синего цвета.