За широкими окнами вечер и дождь.

Он присаживается на казённый дермантин рядом с женой.

По коридору шелестят тапочками и кутаются в домашние халаты женщины-тени.

– Как ты?
– спрашивает жена.

Он начинает жаловаться на погоду. Потом на неработающий экскалатор на «Дмитровской» и говорит, что пришлось подниматься пешком. Спохватывается:

– А ты как?

Жена отворачивается.

Отделение патологии. Третий выкидыш.

***

От подзатыльника голова дочки дёргается вперёд и бьётся о край стола. Выставив острые локотки, дочь двумя руками зажимает нос, но на тетрадь всё равно падает несколько тёмных капель.

– Вырви лист и пиши заново!

Уже на кухне, закуривая у тянущей холодом форточки, добавляет:

– Бестолочь, блядь...

Уже когда дочь засыпает в своей комнате, он плачет на кухне. Пьяно клянётся обварить руку кипятком, если ударит ещё хоть раз.

***

Анталия не понравилась.

Крикливые и наглые турки с тёмными, нехорошими глазами. Сально-мясное роскошество пляжа. Мерзкая «ракы», взятая на пробу. Белеет, когда разводишь водой. Вспомнил одеколон в армии и едва сдержал тошноту.

Из окна гостиницы мечети похожи на окаменевших черепах, лапы которых прибиты к каменистой земле кольями-минаретами.

Остаток отпуска на пляж не ходил. Шёл сразу в бар.

С минарета ближайшей мечети кричали азан. Нет бога, кроме Аллаха - утверждал невидимый мусульманин.

– Бога нет вообще!
– орал ему в ответ, стоя на балконе с бутылкой джина.
– Есть только джин! Джииин!

Нравилась игра слов.

На рейс его едва допустили. Жена сидела молча, глядя в спинку кресла напротив. Дочка уткнулась в иллюминатор.

Впрочем, он не помнил ничего этого.

***

– Ты любишь меня?

– Да, - честно соврал он.

***

Из приёмника на кухонном столе слышится задорное детское пение:

– Хорошо бы сделать так! Фьють!

Срезать все кудряшки!

На макушке - красный мак,

А вокруг - ромашки!

Ему хочется ударить по приёмнику кулаком. Но лень. Замахивает рюмку и тянется пальцами к кружкам колбасы.

Хорошо бы сделать так...

Он давно придумал, как.

Растянуть на стене хороший холст. Льняной дублировочный будет самое оно. Прочный, плотный - как раз для его картины. Тексами прибить холст к стене. Грунтовку приготовить самому - как учили. Пузырь осетра сварить с мёдом. Развести мел. Немного толчёного кирпича - для красноватости фона.

Нанести слоя четыре.

Пока готовится, раздобыть техсредства. Это сложнее - охотничьего билета у него нет. Но решаемо.

Встать к холсту спиной. Ствол прижать к подбородку.

Получится феерично.

Дыра посередине. Серые галактики из мозговых брызг. Бурые солнца кровяных сгустков и аппликация рельефных вкраплений кости.

Как заключительный штрих - неровный пастозный мазок. Лёгкий зигзаг разнесённого в крошево и ползущего вниз затылка.

***

Жара.

Пыльная дорога через бывшее пастбище. За «отрезком» - так местные называют лесополосу у оврага - горбатые крыши деревни.

Сухо шелестят кузнечики.

Высоко в небе, едва различимый в солнечном мареве, ползёт стрелка инверсионного следа.

Полдень. Похмелье.

В отрезке прохладней. Пляшут пятна света. На деревянном мосту с бурыми от ржавчины перилами пара местных пацанов. Один постарше, лет двенадцати. Другой - малец совсем, не больше шести. Старший подбрасывает вверх тёмный комок. Тот тяжело и мокро шлёпается на серые доски моста.

Лягушка.

Волоча ноги, пытается уползти.

Выменял у пацанов лягушку на пачку сигарет.

Отнёс к деревенскому пруду и положил у воды.

***

– Если ребёнок плачет, - зашептала, подавшись вперёд, сумасшедшая, - по ночам если плачет - поставь церковные свечки в каждом углу. На три дня. Она уйдёт. Но может вернуться потом опять. Тогда ребеночек уже умрёт.

За расцарапанным окном электрички ползли огороды дачных участков.

Проехали переезд. Неразборчиво протрещал динамик.