Налитые мне полстакана пил мелкими глотками, стараясь не дышать носом.

«Как молоко пьёт!» - сунулся в кабинет Лауреат, но Валентина лишь зло зыркнула на него.

В общем, это из-за Лауреата она и забыла про меня.

Заведующая чуть не плакала.

«Ты только не рассказывай никому, ладно?» - просила она.

Лицо и уши горели. В голове приятно шумело. Только в желудке водка с трудом уживалась с супом, ёкая и отрыгаясь.

«Так ведь все и так знают», - удивился я. «Лауреат уж наверняка рассказал...»

Я стремительно пьянел. Постеснявшись, попросил еще полстакана.

«Так ведь то у нас», - удивилась, в свою очередь, заведующая. Блеснула золотым рядом зубов. «Мы как одна семья. Свои секреты. А другим о них знать не положено. Ты выпей ещё, только не увлекайся. Рано тебе ещё».

Я выпил.

Потом выпил с Рашидом и Витей-Зверем.

«Ну вот, теперь, когда сядешь – карцер не страшен будет!» - ржёт Витя-Зверь и получает тумак от Рашида:

«Ты не каркай, дурак... пацан только жить начинает».

«Турма тош люди живут», - неожиданно встревает Хафиз. «Только будиш пить – чилавек савсем палахой будиш. Дома плоха жить будиш, турма плоха жить будиш...»

«Не слушай его, малой! – смеётся Витя-Зверь. – Пей смело, у тебя еще вся печень впереди!»

Я выпивал и закусывал бужениной. Совсем не хотелось ни в тюрьму, ни домой.

Схемы разделки коровьей туши, развешанные на противоположной стене, покачивались и плыли куда-то вбок.

Потом я поплёлся в «Гастроном» на Переяславку. Наташки «на воде» не оказалось – её поставили в рыбный. На перекур не отпустили. Я долго стоял у прилавка и говорил нехорошие слова в адрес заведующей. Своей и местной.

Наташка смеялась. Ну, вылитая татарка...

Покупатели обходили меня стороной.

Уловив краем уха, сквозь шум и ватный гул в голове непонравившееся мне слово «милиция», всё же свалил из гасторнома.

Как доехал до дома – помню плохо. Сразу лёг спать. Даже забыл спрятать сигареты в электрощитке.

На утро, под хмурый взгляд отца и мамино качание головой, собрался, не завтракая, и поехал на работу.

Меня мутило и шатало. Но это было неважно.

Я – свой.

– Эскимос, иди сюда!

Это зовёт меня Слава. Он сидит на скамье возле распахнутых широких дверей в молочный отдел. Слава уже облачился в серый застиранный халат, нараспашку. Рядом с ним лежат новенькие рабочие перчатки.

Я подхожу, жму ему руку. Присаживаюсь рядом.

Слава читает газету, «Вечёрку». «Кто убил Улофа Пальме?» - вижу я заголовок.

– Прикольная фамилия, - говорю я. – И кликухи не надо. Готовая уже – Пальма.

Славик хмыкает и переворачивает страницу.

– А я только вчера узнал – Катаев, оказывается, умер... – лениво сообщает мне он.

– Какой из них? – спрашиваю его с видом знатока.

Слава недоуменно смотрит на меня.

– Ну не Евгений же...

Слава рад шансу посадить меня в лужу и начинает рассказывать биографию Катаевых. Я и не знал, что Евгений погиб на войне.

Мы беседуем об Ильфе и Петрове и их романах. Славе книги сатириков категорически не нравятся.

– Ты понимаешь, они были хорошие публицисты. Мастера. Но то, чем они занимались – не искусство. Это ремесло. Штучная работа, но – ремесло. Вот «Одноэтажная Америка» их – вещь хорошая. А «Золотой телёнок» и «Стулья» - злые вещи. Да там на каждой странице - ненависть к русским. А сам Остап – сволочь и гад, если разобраться. Стариков бьёт, не только Кису. Хлеб на дорогу бросает... Не, плохие книжки... И всё гнилое - за смехуёчки спрятано... Жиды, хуле с них взять...

Слава сплёвывает себе под ноги.

– Да ну... – растерянно говорю я. – По-моему, ты преувеличиваешь... Тем более, какая разница – жиды, не жиды... Нормальные люди среди них тоже есть. Вон, директор у нас в математической был, Гольденберг. Хороший дядька. Даже книжку мне подарил, про Лермонтова. И дружбан у меня там – Димон Бравер, тоже пацан как пацан.

Слава хмыкает:

– Дружбан твой и дальше математику учить будет. А ты тут чему научишься? Говно на лопате носить... Даже тут не русские всем заправляют, а татарва одна. Рашид этот, Хафиз... Рувили всякие...

– Да какая разница-то? – завожусь я. – Нет, ты объясни.

Особенно меня задевают слова про знакомых мясников.

Славка не в духе сегодня, и снова принимается за газету.

– Здоров, интеллигенты! – раздаётся голос появившегося из дверей Ромки. На нём клетчатая рубаха, едва сходящаяся на груди, и линялые «левисы».

– Чего, Эскимос, попал под раздачу? – подмигивает Ромка. – Ты его побольше слушай, ага. Станешь таким же хануриком. Будешь сидеть, газетки почитывать.