— Да ты не беспокойся, я о твоих детишках позабочусь, — сказала я.

— О них и так есть кому позаботиться, — заявил Даре. — Да и вообще это дело семейное.

Я вдруг страшно разозлилась и боролась с желанием задать Даре вопрос о том, что он скажет, если к нему явится мой приятель-офицер, начальник штаба Объединенных клиник? Я бы с удовольствием посмотрела, как этот недомерок Даре будет беседовать с великаном весом в сто пятьдесят кило и грозным, как дракон, который только что целых полтора месяца любовался уничтожением — осуществляемым по его же приказу — третьеразрядной больнички, потому что в ней не оказалось обычного водопровода. Но потом я решила, что так не годится, нужно проявить выдержку, и некоторое время просто молча стояла рядом с Даре. Тот, закурив уже третью сигарету подряд, продолжал окапывать лозу, понемногу от меня удаляясь. Довольно часто он зачем-то наклонялся и внимательно изучал только что вскопанный клочок, даже пальцами в земле рылся. Каждый раз, стоило ему выпрямиться, у него начинался приступ жуткого, клокочущего кашля, и мне было совершенно очевидно, что причиной тому не сигарета и не абрикосовая ракия.

Наконец я не выдержала:

— Интересно, как долго вы намерены лечить ребенка, заворачивая его в смоченную водкой простыню, и применять прочие невежественные способы вроде закутывания в жару в ватное одеяло или засовывания в носки картофельных очистков? — Даре давно уже перестал меня слушать, но я не умолкала: — Твоим детям лекарства нужны! Жене тоже. Да и тебе, пожалуй, они очень даже не помешали бы.

На дальнем краю виноградника раздался крик землекопа: он что-то там нашел. Все ринулись туда, в междурядье даже возникло небольшое столпотворение, потому что каждому хотелось прибежать первым. Даре тоже бросил заступ и устремился на зов. Возможно, он рассчитывал, что я, оставшись в одиночестве, сразу же уйду, но не тут-то было. Наоборот, я пошла следом за ним вдоль ряда к тому месту, где над глубокой ямой стоял на коленях какой-то худощавый молодой мужчина, а остальные сгрудились вокруг него так, что ничего рассмотреть было невозможно. Я остановилась на некотором расстоянии и даже на цыпочки встала, чтобы хоть что-то увидеть.

Даре наклонился к яме и копнул землю рукой. Взошедшее солнце уже заливало виноградник бледноватым утренним светом, земля в его лучах казалась влажной и странно светлой. Потом Даре выпрямился, держа на ладони какой-то острый осколок желтого цвета длиной примерно с палец. Кость, догадалась я.

Даре покрутил косточку на ладони и снова уставился в яму, потом вдруг резко выпрямился, повернулся ко мне и спросил:

— Вот, доктор, что вы на это скажете? — Он протянул мне на ладони обломок, но я не представляла, что этот тип имеет в виду, а потому молчала, тупо глядя на желтоватую косточку. — Вряд ли она человеческая, — заявил Даре и бросил кость на землю. — Скорей какого-то животного. — Это он сказал уже тому человеку, который ее нашел.

Один из сыновей Даре стоял рядом со мной, устало опираясь о заступ. Мальчик казался на редкость тощеньким, у него были волосенки цвета песка и широкие скулы. Он все время судорожно пытался проглотить пленки и утишить боль в воспаленном горле. Ребенок был такой несчастный и так мучился, что у меня даже слезы на глаза навернулись от жалости.

Когда он собрался вновь идти на свое место, я быстро перехватила его, пощупала ему лоб и сказала Даре, который уже направился было в нижнюю часть виноградника:

— У твоего мальчика высокая температура!

Солнце уже окутало всю вершину горы Брежевина желтой пеленой. Теперь она сползала по склону к винограднику, дому Барбы Ивана, нашему окну на верхнем этаже, скрытому зарослями олеандра, и к морю, сверкавшему за домом и казавшемуся отсюда странно плоским. У меня было такое ощущение, словно я не спала несколько дней подряд и совершенно обессилела.

Во всяком случае, поспеть за Даре, быстро шагавшим по только что вскопанной каменистой земле, я была не в состоянии и сердито крикнула ему в спину:

— Твой сын болен и слишком мал, чтобы заставлять его так тяжело работать! Ты нарушаешь закон!

— Я нахожусь в своей стране и знаю ее законы.

Это была наглая ложь. У него был тягучий, медлительный говор тех, кто обитает к востоку от столицы.

— Нет, это уже не твоя страна! — запальчиво возразила я.

— Но и не твоя, доктор.

— Все-таки даже в этой глуши найдутся представители тех организаций, которые два раза думать не станут…

Но Даре, видно, моих речей и так хватило с избытком. Мгновенно развернувшись, он ринулся на меня, и мы чуть не столкнулись лбами. Жилы у него на шее надулись, глаза налились кровью. Я стояла чуть выше, зато у него был заступ. В общем, дело явно принимало опасный оборот.

— Ты думаешь, что первая сюда в белом халате явилась, чтобы мне это сказать? — почти прошептал он, и в его дыхании я отчетливо почувствовала едкий запах абрикосовой ракии. — Будто я ничего такого раньше не слышал. Будто мне не грозили, что непременно в мою жизнь вмешаются и ребятишек моих у меня заберут! Ну, давай начинай! Посмотрим, много ли тебе времени на это потребуется.

— Мальчик здесь всю ночь провел — отошли его домой.

Мальчишка, о котором шла речь, все это время подслушивал, остановившись чуть выше на твердом каменистом склоне холма и понурив худые плечи.

Даре прислонил заступ к бедру, вытащил из кармана пару рабочих перчаток, натянул их на свои мозолистые руки с трауром под ногтями и окликнул сына:

— Слышь, Марко, доктор советует тебе домой пойти. — При этом он даже не взглянул на мальчика. — Ты уж сам решай. Пойдешь?

Мальчик несколько мгновений колебался, растерянно осматривая склон, а потом, так и не проронив ни слова, повернулся и пошел работать.

Даре наблюдал за ним с улыбкой, значение которой я определить не смогла, затем повернулся ко мне.