– Я?.. Скорее отмени этот жуткий приказ, а то…

Он сам хотел метнуться к выходу, но Апоница ухватился за кольчугу и повис, как пес. На пороге возникли Якун, Шварн и Добронег, загородили выход. Лица суровые, смотрели исподлобья.

– Да послушай же! – заорал Апоница. – Ты же сказал все правильно!.. Так и надо!.. Ну, может быть, с колом чуть, но только самую чуть… можно бы и просто повесить, но зато сразу вся эта трусливая шелупонь ощутила железную руку! И сразу все прекратится. А если сейчас выкажешь мягкость, крови прольется больше!..

От двери Якун сказал мрачно:

– Намного больше. Я уже пожил, повидал жизнь. Иггельд, ты же не дурак, хоть и молодой, уже понимаешь.

– Не понимаю, – вскрикнул Иггельд. – Пусть кто-то другой…

– Другого нет, – возразил Апоница. – А появится, это ж междоусобная резня, этих других много. И все начнут доказывать свои права. А ты – один! И твои права никто не оспаривает. Давай, Иггельд!.. Ты начал хорошо. Давай! За Черныша!

Иггельд вздрогнул, судорога прошла по его измученному лицу. Все затихли, Апоница выпустил край кольчуги. Иггельд, шатаясь, вернулся к столу, ноги подломились, он рухнул на широкую дубовую лавку, та прогнулась и жалобно скрипнула.

Апоница поспешно поставил перед ним кувшин, кто-то сунул чашу. Иггельд жадно налил, отхлебнул, поморщился.

– Что это?

– Плакун-трава, – пояснил Апоница. – У врагов надо учиться всему, чему стоит учиться. Нет, сейчас не до вина. Голова должна быть ясной. Теперь – ясной! Ты сказал все правильно. Ты решил все верно!.. Жаль только, что ты просыпаешься, когда становится невмоготу, а все остальное время ты ни рыба ни мясо. На тебе хоть воду вози. Ты слишком добр и уступчив, Иггельд!.. Но когда тебя разозлить, решаешь быстро и правильно. Сейчас решил быстро и правильно! Видел, как ликовал народ?

Он с огромным трудом заставил себя пройти мимо комнатки, в которой держал пленницу. Лицо ошпарило, словно кипятком, кожа горела огнем, щипало, чувствовал, что останутся ожоги, и пусть останутся, пусть испятнают лицо, как испятнал свою совесть, свою душу, свое сердце.

На третьем этаже, в своей комнате со злостью сорвал перевязь с мечом и отшвырнул в угол, с отвращением содрал картинно блестящий панцирь, чересчур напоказный, наглый, малоудобный в бою, но идеальный для пускания пыли в глаза, для красования на белом коне перед народом.

Содрал даже сапоги с дурацкими позолоченными шпорами, зачем они человеку драконов, рухнул на стол и почти вслепую пошарил по столешнице в поисках кувшина с вином. На столе пусто, за спиной раздались нарочито шаркающие шаги.

Он выждал, но никто не появился, в раздражении обернулся. Посреди комнаты смиренно стояла Пребрана. Руки сложила на животе, в глазах жалость и скорбь, но Иггельд поморщился, сразу же с ревностью вспомнил, как Пребрана и Артанка беседуют мирно и без крика, как Ефросинья и Артанка сидят голова к голове и шепчутся, показывая друг другу рукоделье, как Артанка что-то объясняет этой Пребране, а та лишь морщит лоб, стараясь понять…

– Прости, ваша милость, – сказала Пребрана, – но лишь простой люд может отдыхать, а те, на чьих плечах наши заботы, не знают отдыха…

– Что тебе? – спросил он почти враждебно.

Пребрана сказала участливо:

– Ты страдаешь, ваша милость. Но ты по-хорошему страдаешь.

– Что хорошего в страдании? – ответил он с тоскливой злостью.

– Много.

– Перестань…

– Не других винишь, – сказала она, – а себя. Это очищает душу. Скажу тебе, в чем призналась Блестка в последний день…

Он спросил вяло:

– Какая Блестка?

– Сестра Придона, – пояснила она. – Которую ты захватил и держал… в доме.

– В цепях, – добавил он горько, правильно оценив ее заминку. Тут только понял, что именно она сказала, вздрогнул, посмотрел расширившимися глазами. – Сестра Придона?.. Ее настоящее имя Блестка?

Она кивнула, продолжила так же монотонно:

– Да, ты держал в плену сестру самого Придона. Но сейчас, может быть, артане уйдут. Блестка уже у них. Не страдай так… может быть, все к лучшему.

В комнату вошел Апоница, быстро взглянул на Пребрану, она отошла. Возможно, хотела что-то добавить, но не стала при Апонице, тот сказал Иггельду негромко:

– К тебе князь Кадом.

Иггельд насторожился.

– Чего он хочет?

– Не сказал, – ответил Апоница. Глаза непроницаемы, но губы расплывались в усмешке. – Но просил принять, причем говорил очень даже вежливо.

– Просил? Не требовал?

– Просил, – подтвердил Апоница. Добавил с усмешкой: – И даже меня не грозил повесить.