— Как ты после того падения? Не ушиб голову?

Она взяла его за руку.

— Нечего ушибать. Сплошное железо.

— Какой ты дурачок. Теперь всю жизнь будешь сыпать глупыми шутками.

— Тогда начинай к ним привыкать.

— Наверняка Монк Вардан говорил не всерьез. Ты — нацист! Подумать только!

— Ну, выглядело это вполне серьезно.

— Кстати, у меня тоже небольшая проблема, — сказала она.

Он почувствовал, как сердце вздрогнуло в груди, словно запнувшись.

— Что за проблема?

— Слушай, я понимаю, как глупо это выглядит, но… помнишь письмо, которое подбросили тебе на квартиру? Насчет нас, и что собирается сделать отправитель, если…

— Я стараюсь не забывать об угрозах подобного рода.

— Милый, постарайся не подражать героям пьес-однодневок. Я тебя очень люблю, правда, люблю, но высокопарный тон так быстро приедается…

— В таком случае придется мне покончить с собой. Все прогнило, ничего веселого в жизни не осталось, и другого выхода нет. Так лучше?

— Немножко. Так вот, я думала о том письме…

— И?

— За мной следят. Наблюдают. Я ночью видела человека, наблюдающего за домом. И уверена, что он уже попадался мне на глаза у театра, после спектакля… Уверена. Так что, пожалуйста, не говори, что мне мерещится.

— Давно ты заметила?

— Примерно три недели.

— Примерно тогда, когда я стал подавать признаки жизни?

Она кивнула:

— Потому-то я и вспомнила про письмо. Пока ты был в коме… ну, в том состоянии ты вряд ли смог бы ко мне вернуться. А когда ты очнулся… ну, ход моих мыслей можешь проследить сам. Это стало просто вопросом времени.

— Но кто мог знать, в каком я состоянии? Что я прихожу в себя?

— Каким-то образом люди всегда узнают.

Сцилла беспомощно пожала плечами.

— Кое-кто, конечно, знал. Знал Монк…

— Какое ему дело, что мы с тобой…

— Вообще-то его это касается больше, чем кажется с первого взгляда.

— Ох, ничего не понимаю!

— Слушай, Сцилла, давай подумаем. Они считают, я в ответе за смерть всех участников операции. И в первую очередь Макса.

— Ты с ума сошел! Или кто-то другой… Этот ужасный Вардан, он, верно, рехнулся! Не могут они серьезно так думать, Роджер!

— Ну, меня они успели основательно напугать. Джек Пристли меня предупреждал. Почти прямо сказал: им нужен козел отпущения. И я же тебе рассказывал, Монк признался, что тут замешана политика.

— Но почему именно ты?

— Я единственный, кто остался в живых. Они убеждены, что немцам кто-то шепнул словечко. Значит, должен существовать шпион. На них оказывают давление, вынуждают найти шпиона. Я как раз подхожу.

— Просто потому, что тебе посчастливилось выжить?

— Не только поэтому, любимая.

— Что ты хочешь сказать?

— Монк знает, что у меня была причина желать смерти Макса.

— Ох, только не это…

— Ты.

— Ох, нет, Роджер! Значит, он это серьезно, да? Чудовищно…

— Да, чудовищно.

— Ты уверен?

— Он намерен побеседовать со мной о Каире. Хочет вернуться к началу.

Она протянула к нему руки.

Жидкий, водянистый солнечный свет, бледный, как брюхо камбалы, просачивался в высокое окно. Эта комната, как видно, служила прежде парадной гостиной. В госпитале ее называли «допросной комнатой». Годвин познакомился с допросной, едва встал на ноги и смог ходить по коридору. Все проделывалось весьма культурно. Даже чай подавали на серебряном сервизе. Немецких шпионов — далеко не всегда немцев, но наверняка шпионов, если верить ходившим по госпиталю сплетням, — приглашали сюда и предлагали чай, сигару или бренди в надежде, что они расслабятся, размякнут и расколются. Никто точно не знал, срабатывает ли этот метод, но, по крайней мере, никто не слыхал, чтобы из гостиной доносились крики боли.

— Вы не против, если к нам присоединится молодой Престонбери, Роджер? Наш летописец Престонбери, хранитель свитков, он просто черкнет пару заметок для памяти. Протокол должен вестись, вопреки всем ужасам…

— Мне нет никакого дела до молодого Престонбери. Пусть остается или уходит — мне все равно.

— Хорошо, хорошо. Отлично. Ну, вы удобно устроились? В головушке больше ничего не стучит? Нам больше не нужны эти маленькие происшествия, сын мой. Так можно начинать?