— Что вы говорите? Может быть, он в загородном доме с Энн?

— А, я неточно выразился. Уточним: он пропал. Не явился на утреннюю поверку. И беднягу никак не найти.

— Понимаю… Он исчез.

— В самую точку, старина.

— Ну, где-то ведь он да есть. Вы бы поискали хорошенько, как сказала бы моя матушка.

— Боюсь, искали самым тщательным образом. Теперь уже, можно сказать, его выслеживают с ищейками. Однако не нашли и следа, а ведь он был — взглянем правде в лицо — из людей короля.

— Объявится.

— Да… Ну, увидим. В его невеликом мозгу хранилось порядочно тайн — кусочек там, обрывок здесь. Все это могло пригодиться разнообразным малопочтенным личностям… так что если наткнетесь на него, дайте мне знать.

— Может, стоит шепнуть словечко кое-кому из моих информаторов?

— Нет, этого не нужно. Дело весьма тонкое, как вы конечно понимаете. Когда человек, которому известны кое-какие секреты, вдруг оказывается среди пропавших без вести… ну, нам бы, видите ли, не хотелось, чтобы все это появилось в дешевых газетках. Просто если увидите этого бестолкового…

— Слушайте, он, скорее всего, попросту загулял, может запил. Объявится завтра с головой, разбухшей, как «Риц».

— Будем надеяться, Роджер. Ну, тинкерти-тонк.

Больше Вардан — да и все остальные, если на то пошло, — не заговаривал с Годвином об Эдуарде Коллистере. Так прошло несколько недель. Казалось, человек просто исчез с лица земли — строго говоря, так оно и было. Годвина совершенно не мучила совесть — скорее, он испытывал облегчение. Но не торжество, нет, ничего похожего на торжество, главным образом потому, что отомстить за Макса Худа оказалось так же просто, как раздавить ногой навозного жука. Эдуард Коллистер совершенно сбился с пути. Он предал страну, предал хороших людей, которые погибли из-за него, и в довершение всего он выдал Годвина Максу Худу. Макс, умирая, знал правду. Как там сказал Коллистер? «Разочарован». Макс Худ, выслушав Коллистера, разочаровался в Годвине. Разочарован…

От этой мысли его пробирал холодный пот. Все угрызения совести, все встречи со Сциллой тайком и украдкой, все эти чертовы измены…

А Макс знал. Умирая, знал.

За одно это Эдди Коллистер заслуживал смерти.

23 октября 1942 года. Одна из первых поворотных точек в истории войны. Годвин мотался от «Би-би-си» к министерствам, висел на телефоне, вытряс все источники, сводил все воедино. И чуял носом запах Египта: пустыня, верблюды, базар, сигаретный дым в баре «Шепердса», где ребята собираются и пьют без остановки и потеют, ожидая вестей. Ему хотелось туда. Нет. Не хотелось. Но он явственно представлял, как там сейчас.

Началось второе сражение при Эль-Аламейне. Двадцать минут более тысячи британских артиллерийских орудий обстреливали позиции стран Оси — прелюдия к пехотному наступлению. Монтгомери Аламейнский — в начале битвы звавшийся просто генералом Монтгомери — рождался в ее огне.

2 ноября. Началась британская наступательная операция. Яростная атака, во главе со 2-й новозеландской дивизией, взломала фронт Роммеля у Эль-Аламейна, открыв путь 9-й бронетанковой бригаде. В течение следующего дня 9-я бригада потеряла семьдесят пять процентов своего состава, отвоевывая плацдарм между минными полями противника. К 4 ноября Роммель отступал по всему фронту.

5 ноября. Монтгомери объявил о полной победе в Египте. Заместитель Роммеля, генерал Риттер фон Тома, попал в плен вместе с десятью тысячами немцев и двадцатью — итальянцев. Итак, Египет был спасен. В тот же день Эйзенхауэр переместил свой штаб к Гибралтару в преддверии вторжения в Северную Африку. Джордж С. Паттон штудировал книгу Роммеля о танковой войне. В Северной Африке предстояло погибнуть еще очень многим, но конец был уже предопределен.

8 ноября. Союзники высаживаются на побережье Алжира и Марокко. Немцам перекрыт выход к западному побережью Африки. И главное, союзники получают базу для отдаленного, но неизбежного вторжения в Южную Европу.

10 ноября. По случаю окончательного захвата Северной Африки Черчилль произносит речь: «Это еще не конец. Это даже не начало конца. Но это, возможно, конец начала».

Война набирала скорость, набирала силу, приносила все большие опустошения, раскатывалась все шире. Все, рассказанное Эдди Коллистером, — в первую очередь безумная история Ковентри — представлялось теперь Годвину очень далеким прошлым. Он припоминал тот вечер, когда они ужинали с Энн и Эдуардом, но он словно тонул в дымке времени — еще одна жертва неудержимого хода событий. Как и тот день, когда они со Сциллой отправились посмотреть на войну в воздухе. И день, когда он ехал в Кембридж к Монку, день, когда он впервые услышал о «Преторианце» от Черчилля… Это было так давно… год назад… Всего год…

15 ноября. За полмира от них, в южной части Тихоокеанского бассейна, подходила к концу затянувшаяся кровавая битва за Гвадалканал. Линии снабжения японского гарнизона были перерезаны. Американцы выиграли в большой игре. Цунами войны неотвратимо подступало к Японии. Оно уже было совсем близко, а ведь меньше года прошло с бомбежки Перл-Харбора.

19 ноября. Русские начали зимнее наступление под Сталинградом. Грохотали пушки, содрогалась земля, Дон вздымался и тек вспять от мощи разрывов. Стоял мороз — минус тридцать градусов по Цельсию. Немцы были далеко от дома.