— Простите, Роджер, — заговорила Присси, когда Худ выбрался в проход, чтобы перехватить попавшегося ему на глаза старого знакомого. — Вы для какой газеты пишете?

— Для парижской «Геральд». Вы ее читаете?

— Завтра же начну. А о чем вы пишете?

— Музыкальное обозрение, балет, искусство вообще. Вас впервые увидел, когда вы были…

— У Клайда. Я помню. Нам всем очень нравится музыка Клайда. Даже моей матери, если ее удается поймать.

— Клайд — мой спаситель. Он первый познакомил меня с джазом. С него начался мой настоящий интерес к Парижу.

— Moi, aussi. [27] Он превосходный учитель. А скрипичная музыка вам хорошо знакома?

— Все, что я знаю, — что мне нравится ее звук. Очень выразительный.

— Правда? — Ее лицо осветилось, карие глаза снова стали огромными. — Я рада. Я играю на скрипке. Отец и мадам Жаве считают, что я подаю большие надежды. Им хочется видеть во мне вундеркинда, но я для этого уже слишком взрослая. Даже старая. Хотя, если я прозанимаюсь достаточно усердно еще года четыре, я научусь играть… скажем, довольно хорошо. Папа постарался — вместе с мадам Жаве — свести меня за чаем кое с кем из композиторов. Мийо, Сати, Пуленк…

Она заметила его пустой взгляд, прикованный к ее огромным глазам с зелеными искорками в радужке.

— Вы о них даже не слышали, да? Простите, я слишком много болтаю. Папа, когда меня так понесет, называет меня Погремушкой.

— Ну, я, конечно, должен бы их всех знать.

— Могу вам как-нибудь про них рассказать. Хотите?

— Если вы сумеет вытерпеть такого невежду.

Она кивнула.

— А рыбу ловить вы любите?

— Боюсь, мало пробовал.

— Я могла бы рассказывать вам про композиторов на рыбалке. Клайд иногда берет меня порыбачить на Сене. Это здорово. Он разговаривает со мной о музыке, и о рыбалке, и обо всем. Хотите когда-нибудь с нами?

— Ну конечно, обязательно порыбачу.

— А иногда мы обходим прилавки с книгами и гравюрами на набережной. Я ему говорю, что у меня любимое. «Адвокаты» Домье… А в теннис вы играете?

— Ох, да из вас вопросы так и сыплются!

— Извините. Погремушка.

— Да, в теннис немного играл. В колледже… — он пожал плечами.

— Где это?

— В Массачусетсе.

— А где учились?

— Гарвард.

— Клайд говорит, выпускника Гарварда легко узнать, но узнавать-то особенно нечего.

Она усмехнулась, радуясь случаю высказать премудрость, которая, таким образом, не пропала даром.

Годвин засмеялся, чувствуя, что очарован. Ей так откровенно хотелось подружиться.

— Думаю, тут Клайд прав.

Вернувшийся Худ занял свое место рядом с Годвином. Тони Дьюбриттен, перегнувшись через него, крикнул дочери:

— Смотри игру, Присс! Для чего мы сюда пришли? Не отвлекай мистера Годвина. Неизвестно, увидишь ли ты еще когда-нибудь Тилдена, так что присматривайся. Наблюдай, как он подает. Попробуй чему-нибудь научиться.

Его лицо, обожженное солнцем, обрело оттенок красной глины.

— Ладно, папа.

Подтолкнув Годвина локтем, она пробормотала:

— Я никогда не сумею подавать как Тилден, сколько бы ни смотрела.

И склонившись вперед — локти на коленях, подбородок в ладонях — стала смотреть во все глаза.

Мастерство, стремительность перемещений и невероятная реакция позволила Лакосту свести второй сет к ничьей 5: 5. Годвин начал жалеть, что не ведет спортивную полосу, как Билл Ширер из «Трибюн».

— Недурной матч, а? — заметил Худ. — Жарко им там внизу. Вы играете? Всегда приходится искать партнеров. Тони тут не годится. У него мотор сдает.

— Я немного играю.

Присси, оживившись, повернулась к ним.

— Он будет с нами играть? Полковник дает мне уроки. Вы ведь будете, Роджер?

— Ну…

— Всего лишь товарищеский матч, — сказал Худ.

Его загрубевшая кожа разгорелась, шрам на темном лице казался почти белым.

— Ну пожалуйста, Роджер, — упрашивала Присси, заглядывая в лицо из-под широких полей соломенной шляпки, украшенной голубой ленточкой, которая свисала сзади, как хвост воздушного змея.

— Ну что ж, спасибо, я с удовольствием.