Джулиус, как заметил Саймон, отрастил новую эспаньолку – острием вверх, да и само острие стало острее, чем раньше.

– «Хуууу» гляжу, у тебя новая бородка, да еще острием вверх, Джулиус?

– Да «хи-хи-хи», – захихикал барсамец, – от «Жиллетт?» – лучше для самца и нет! «Хи-хи-хи-хи!»

Вновь объединенные в группу солнечные самцы и веселые самочки пребывали в столь приподнятом настроении и занимались столь пылкой чисткой, что Саймон без колебаний дал положительный ответ на вопрос Стива Брейтуэйта:

– Саймон, дорожку «хуууу»?

И компашка поползла в туалеты.

Кабинки были широкие, так что внутри поместились все семеро. Стив опустил сиденье унитаза и уселся на него верхом, измельчая кокаин и формируя лишний на крышке бачка. Саймон прилег под бачком вместе с Тони и Сарой, а Табита, Джулиус и Кен Брейтуэйт свисали с потолка, периодически щекоча пальцами задних лап сидящих внизу, те же чмокали их в ступни. Саймон взял в лапу предложенный ему банкнот, свернутый в трубочку, запихнул в ноздрю и вдохнул линию. На языке сразу стало очень кисло; повернувшись мордой к Стиву, он спросил:

– Откуда у тебя эта дрянь, Стив «хуууу»?

– От Тарквина, ну, который тусуется в клубе, – отзначил бонобо. – В целом дерьмо, конечно, но зашарашивает аа-аа-тлично, как бревном по заднице.

Саймон еще раз сильно вдохнул через ноздри, почувствовал, как кокаиновые частички низвергаются в гортань.

– Да уж, это ты точно показал, Стив, дерьмо, она, и есть дерьмо, – щелкнул пальцами Саймон. – Слава Вожаку, некоторые вещи в самом деле не меняются «хуууу»!

Но характерная теплая радость, которую сообщает кокаин, быстро развеялась, уступив место страшному беспокойству, как бывало всегда, когда Саймон нюхал кокаин в бытность человеком. Вернувшись в галерею, он собрался закурить очередную бактрианину, но подчетверенькавший сзади Джулиус показал ему:

– «Хууууу» на твоем месте, Саймон, я бы не стал сейчас курить – ты же только что занюхал линию.

– О чем ты жестикулируешь, Джулиус… – отзначил Саймон, но, собравшись провокализировать рык вопроса, закашлялся. Вступила в свои права соматическая амнезия, связанная с психозом, – по пути из туалета экс-художник забыл, что шимпанзе не могут одновременно вокализировать и дышать. Дрянной кокаин анестезировал в Саймоне многое.

Встав у стены на задние лапы, Саймон Дайкс почувствовал, как колотится сердце; его зеленые навыкате плаза забегали, оглядывая кошмарную картину – мир, населенный зверьми. Вокруг него прыгали, визжали и трахались шимпанзе с вздыбленной шерстью. Когда Саймон заглядывал им в глаза, он видел только одно – ум, чуждый, враждебный ум. Кокаин проник в растерянное сознание художника, и в результате даже солнечные самцы и веселые самочки приняли самые причудливые формы. Толпа в Галерее Саачи, все эти шимпанзе с бокалами шампанского, передвигающиеся на трех лапах, показалась Саймону труппой какого-то гигантского цирка, который приехал в город собирать деньги в пользу бедных человеческих детенышей.

Саймон расхохотался и зарыдал, воспоминания на миг исчезли, затем неожиданно снова встали перед глазами. Солнечные самцы и веселые самочки тотчас принялись изо всех сил чистить Саймона, но он уже впал в истерику и начал вопить.

Тут-то и появился Буснер. Компашка расступилась, и именитый психиатр нанес художнику несколько прицельных ударов по морде. Затем, даже не поинтересовавшись, а что, собственно, приключилось, издал прощальное уханье, побарабанил по постаменту скульптуры – конечно, это оказалась статуя человеческого детеныша-мутанта – и утащил Саймона прочь.

Последнее, что сквозь слезы видел Саймон, – милая мордочка Сары. На ней отражалось жуткое смущение, чуть ли не безумие, но, несмотря на это, она не отказалась развлечься на обезьяний манер с Кеном Брейтуэйтом, который снова решил ее покрыть.

Буснер поймал на улице такси, и через несколько минут самцы оказались на Редингтон-Роуд. Именитый психиатр сразу отвел Саймона в комнату и, как обычно, ввел ему внутривенно дозу диазепама. Пока Буснер искал вену, Саймон таращил на него полузаплывшие глаза.

– «Хуууу» что случилось, Саймон? – спросила старая обезьяна.

– «Хууу» я не знаю, Зак, я не знаю…

Буснер нащупал искомое и, развязав жгут, надавил на шприц. Джейн Боуэн требовала, чтобы все лекарства Саймону вводились внутривенно из-за его чрезмерной истеричности, и Буснер считал, что нужно продолжать в том же духе, да и лекарство так дозировать удобнее.

Глаза у Саймона закатились; Буснер почувствовал, как мускулы в сжимаемой лапе расслабляются. Напоследок Саймон защелкал пальцами: