Именитый психиатр нашел своих подростков возле дерева у самого выхода на Риджентс-Парк-Роуд. Троица загнала белку на верхние ветви и швыряла в нее камнями, но никто не решался взобраться по стволу и приняться за дело всерьез.

– «Рррряв!» Что это с вами, ребята, – замахал лапами вожак, – сидите тут на земле, как какие-нибудь бабуины! Я-то думал, вы уже давно разобрались с этой рыжей бестией.

– Мы не можем залезть на дерево, вожак, – взвились в воздух шесть лап. – Ствол вымазан чем-то антилазательным.

Буснер пощупал дерево. Подростки показывали правду. Ствол был покрыт слоем скользкого пластика, на котором красовалась прикрученная проволокой табличка: «По решению совета округа Камден, в связи с программой по пересадке зеленых насаждений, осуществляемой в этом году, на Примроуз-Хилл временно запрещено лазать по деревьям».

– «Рррряв!» Чертов восемьдесят седьмой год! – показал вожак подросткам.

– Чертов восемьдесят седьмой год! – чинно отмахнули ему шесть лап.

– На свете не было ничего, – продолжил вожак, – повторяю, ничего, что сказалось бы на жизни юных шимпанзе нашего города столь же отрицательно, сколь последствия великого «уч-уч» урагана восемьдесят седьмого года!

Буснер опустил лапы, затем предостерегающе поднял вверх палец. В ответ в воздух столб же предостерегающе, но исподтишка поднялись три других пальца поменьше. Впрочем, Буснер этого не заметил, его несло – его всегда несло, когда он принимался поучать своих потомков. Не заметил диссидентствующий специалист по нейролептикам и того, что упомянутые пальцы старательно-издевательски повторяли за его лапами все последующее:

– Ничего – за исключением реакции правительства, реакции совершенно неадекватной. Чем, хочу я спросить у этих мыслителей, должны заниматься лондонские старшие подростки, если им не позволено даже по деревьям лазать? Вот причина, по которой ваши собратья превращаются в малолетних преступников. И в этом нет ничего удивительного!

Тут с дороги донесся гудок клаксона – Прыгун подкатил к выходу из парка. Звук был странный: нажавший, кажется, до смерти боялся побеспокоить тех, чье внимание хотел привлечь.

– А теперь, – продолжил Буснер, – мы направляемся в «Чаринг-Кросс» навестить этого бедолагу. Вы все будете вести себя абсолютно безупречно – вы меня хорошо поняли «хуууууу»?

– Да, сэр.

Чарльз запустил в белку, которая рискнула спуститься вниз по стволу, последний камень и побежал вслед за остальными, а авторитетнейший специалист по природе шимпанзечности тем временем уже перемахнул через ограду и сквозь открытое стекло влетел в ожидавшую у бордюра машину.

Прыгун отпустил сцепление, и команда Зака Буснера продолжила свой путь на юго-запад.

Больницы Центрального Лондона вынуждены исполнять свою основную функцию – обеспечивать здоровье нации – в тяжелейших условиях. О каких бы болезнях ни шла речь – о тех, что вызываются бедностью, сизначь ожирение, рахит, туберкулёз, склероз сосудов, рак, астма, вызванная загрязнением окружающей среды, гепатит и ВИШ, или о тех, что вызываются богатством, сизначь астма, вызванная загрязнением окружающей среды, гепатит, склероз сосудов, рак, ВИШ и ожирение, – медицина может справиться с ними только при одном условии, а именно, если решит следующую задачу: заставит принципиально неподвижный объект, то есть решимость электората требовать от своих представителей в парламенте положить конец росту налогов, сдвинуться с места под натиском непреодолимой силы, то есть готовности того же электората пойти на что угодно, лишь бы иметь возможность бесплатно, в любое время дня и ночи и в произвольном количестве получать лекарства от всего, от чего бы он, электорат этот, ни страдал.

Больницы Центрального Лондона – как и тюрьмы – все до единой располагаются в зданиях, находящихся в поистине безупречной дисгармонии со всем, что возведено поблизости. Когда бы ни были построены эти здания – в наши времена или во времена королевы Виктории, – на их фасадах застыла одна и та же маска древней, безысходной печали. Они словно показывают: шимпанзе могут входить в наши двери, и шимпанзе могут выходить из наших дверей, городские кварталы могут оформляться по вкусу среднего класса, и городские кварталы могут оформляться по вкусу рабочего класса – но паразиты по-прежнему будут разъедать кишечники, одинокие бумажки с телефонами по-прежнему будут наклеивать на доски объявлений, которые никто не читает, а торнадо теплого, клейкого, вонючего воздуха все так же будут крутиться в пролетах пожарных лестниц.

Больница «Чаринг-Кросс» не исключение из этого прискорбного правила. С тех пор как ее, за чрезмерную величину, изгнали из старинных пенатов в центре города, она угнездилась в районе Фулем-Пэлес-Роуд, чуть южнее Хаммерсмитской эстакады. Если съехать с нее там, где она приподнимает свое брюхо над нагромождением магазинов, автобусных станций, офисных зданий и развлекательных комплексов, то попадешь на улицу, примечательную в следующем отношении: она настолько ни на что не годна, что даже на конкурсе ни на что не годных улиц заняла бы второе место.