Брат встает, я решил, хочет уйти, но он подходит к музыкальному автомату и сыплет в него монеты. Становится у стойки, ждет бармена. Один из местных парней говорит ему что-то. Мне не слышно, но сам говорящий в восторге, смеется и оглядывается по сторонам. Ответ брата заставляет его затихнуть. Мне трудно разобрать слова из-за шумной музыки, но, по-моему, брат предложил ему отправиться домой и трахнуть свою дочку.

На пивном животике мужика в обрамлении кожаного жилета вздувается белая футболка. Он встает с табурета и расставляет ноги, как это делают в вестерне. В воздухе повисло напряжение, будет драка.

И тут брат снова начинает говорить, на этот раз совсем тихо. Я его не слышу, но думаю, он рассказывает мужику о том, что с ним сделает. Парень карабкается обратно на табурет. Мой брат ведь не рисуется, слова с делом у него не расходятся.

Брат ставит перед Мартином колу, а для нас взял крепкое. Мы снова чокаемся. Тут начинается его песня. Элвис: «In the Ghetto».

Она любила Элвиса.

Я произношу это вслух, потому что забыл. Забыл о пластинках, что она ставила, когда бывала дома, забыл о том, как танцевал под «Jailhouse Rock» брат, чтобы рассмешить ее. Качался, согнув колени. Иногда она была в таком состоянии, что не отреагировала бы, даже увидев, как он из жопы кота достает.

Он смотрит мне в глаза:

— После того как я уйду отсюда, я не хочу о ней больше думать. Я не хочу о ней больше говорить. Мы покончим с этим сейчас.

Здесь и без того уже накурено, но мы продолжаем курить. Мартин кашляет.

— Хочешь, пойди на улицу, подыши, мое солнышко.

— Дождь же идет.

— Не такой уж сильный. Только не уходи далеко, чтобы я тебя видел, хорошо?

Он кивает. Внятный размашистый кивок. Я помогаю ему с курткой. Он берет в руку колу, подходит к выходу, дергает за ручку, женщина, сидящая за «одноруким бандитом», наклоняется и помогает ему открыть дверь.

В молчании мы выпиваем по полбутылки пива. Он глубоко затягивается сигаретой, выпускает дым через нос. И наконец монотонным голосом произносит:

— Ты когда-нибудь о нем думаешь?

О нем.

Нет нужды уточнять, я знаю, о ком он. О нашем брате. Маленьком.

— Да, — говорю я. — Да. Иногда.

— Я тоже.

Он снова чешет предплечье.

— Иногда, — говорит. — Иногда я хочу тебе позвонить. Чтобы поговорить об этом. О том, что случилось.

— Да.

— Но…

Он одергивает рукав, как будто только теперь осознал, что расчесал руку почти до крови.

— Но… Я не знаю, о чем нам говорить. Есть ли что сказать. Это случилось. Не прошло, но случилось.

Он снова смотрит в окно, допивает пиво. На улице Мартин прыгает по лужам. Я думаю о том, что дома мне придется его переодеть.

Смотрю на брата.

Он здесь и в то же время не здесь. Говорю ему, чтобы не пропадал.

— Уверен, что ничего не хочешь?

— Чего?

Смотрит на меня. Взгляд такой же, как был, когда я тормошил его по утрам.

— Чего?

— Наследство.

Улыбается.

— Да. Уверен. Пиво не очень дорого стоит…

Встает, идет к двери.

В окно я вижу, как он гладит Мартина по голове и уходит.

Бульдозер переезжает белый забор, трещат устоявшие доски. Медленно, оставляя в земле глубокий след, бульдозер едет по крошечной лужайке.

— Снос производится за счет покупателя исключительно из-за текущего состояния рынка, — говорит риелтор.

Вокруг стоят и смотрят рабочие. Наверняка не в первый раз, а все равно стоят и смотрят. Они его монстром называют. А зубья и ковш — клешней.

Бульдозер останавливается перед домом, медленно поднимает клешню. Слышен звук бьющегося стекла, когда клешня раскрывается и движется сквозь окна. Она поднимается — и одна из стен рушится. Виден обтрепанный ковер в гостиной, выцветшие красные цветы на оранжевом фоне.

От брата вернулись бумаги, подписанные. Я ничего не делал. Сказал адвокату, что брат от всего отказался; он попросил его адрес и послал бумаги.

Бульдозер застрял, он находится в той части дома, что служила спальней. Такой тяжелый, что провалился сквозь пол. Гнилое дерево, грязь. Гусеницы крутятся на полном ходу, из-под них летит земля, кусочки ковра, кусочки обоев.

После того как смылся Хенрик, мы нечасто видели нашу мать.

Она все прозакладывала или продала. Домой заявлялась с бутылкой рома или пятью бутылками крепкого пива.

И животом, который становился все больше.

Если из квартиры что-то пропадало, то навсегда. По утрам казалось, в доме побывали невидимые грузчики из фирмы по перевозке мебели.