Это просто классическая иллюстрация к дядюшке Фрейду: это же признаться, что вот я такой умный, а не замечаю, что язык не совсем, не совсем… Другие замечают, а я – нет. Вывод: я не умный. Потому насчет тезиса о слабости или корявости языка я в любом случае должен соглашаться, чтобы не выглядеть совсем уж тупым.

Да и понятно, говорит такой конформист себе в оправдание, язык в самом деле не может быть идеальным, предела совершенствованию нет. Вон тот же Никитин в своей «Как стать писателем» привел примеры, где у Бунина и Чехова целая куча этих «Он кивнул своей собственной головой», у Толстого корявых фраз вообще уйма, так что когда говорят, что у такого-то с языком хреново, надо соглашаться, что и у Никитина язык тоже ни к черту… Хоть я и не вижу корявостей, как и не вижу изысканности языка у других авторов, которые сами себя превозносят на всех форумах в Интернете, укрывшись под десятками ников, но все равно безопаснее согласиться, чтобы не выглядеть… да, не выглядеть. Но зато выглядеть эдаким, да, выглядеть.

Нервное напряжение, сопутствующее судебному процессу в воинской части, закончилось, и… катаракта на втором глазу, проклятая, тут же перестала расти. Так я и ходил с одним полуневидящим глазом, пока технология не заявила медикам, что уже могут снимать и самые сверхтонкие пленки.

Правда, зимой я шарахнулся на льду, привычно вскочил, отряхнулся пошел, раз уж ничего не сломал, а то, что ударился головой, – фигня, голова у меня чугунная. Вот только через пару дней начал все хуже и хуже различать буквы на мониторе, пока не перестал различать сам компьютер.

Опять-таки в клинику Федорова, оказалось, что от удара в уже оперированном глазу произошло отслоение сетчатки, и еще какая-то чепуха посерьезнее, так что гарантировать восстановление зрения никто не может, хотя можно попробовать сделать операцию лазером, эта такая новинка, бывают и удачные результаты.

Я подписал бумаги, что гарантий не жду, все на свой страх и риск, претензий иметь не буду. После короткой операции, в самом деле безболезненной и какой-то несерьезной, глаз сперва различил контуры кабинета, затем номера на дверях, а по дороге обратно – мы ехали в переполненном автобусе – я любовался красотами природы.

Позже мне сделали операцию по удалению катаракты уже на другом глазу. Я снова лег в клинику. Небо и земля – теперь такая же операция прошла в одно касание, никто не оставил меня отлеживаться неделю, а посидите, товарищ… или господин, как вам удобнее, в коридоре десять минут, а потом можете добираться домой. Свободны. Операция – раз плюнуть, все равно что ногти постричь. На одном пальце.

Величественное здание ЦДЛ. Кроме писателей туда нередко ходят на закрытые просмотры те, кому удается получить желанный пригласительный или гостевой билет. Все проходят мимо вахтера, величественно кивнув ему или просто мазнув равнодушным взглядом, и вот только у меня, одного-единственного, всякий раз требовали предъявить билет, а затем долго и подозрительно рассматривали его на свет, как поддельную стодолларовую купюру.

Однажды я озверел, развернулся и, едва сдерживаясь, чтобы не наорать на злобную старую фурию, сказал с нажимом, проникновенно глядя ей в глаза:

– Тридцать лет хожу в ЦДЛ. Последнее время перед перестройкой приходил уже на работу, в партком. И всякой раз мне кричали вслед: «Ты куды, ресторан не работает!» Откройте тайну, пожалуйста, что во мне такого, что подразумевает, будто я и сейчас, когда мне далеко за шестьдесят, иду именно кутить и дебоширить?

Вахтерша смешалась, а я посмотрел на себя в дверное отражение, подумал, что в какой-то мере ее ошибка простительна. По внешности какой из меня писатель, я и сейчас больше смахиваю на пирата. Разве что уже не рядового, а так это капитана быстроходного клипера.

Одна приятная дура сетует, что вот бы ей родиться в прошлом, как бы ей было хорошо. Я – смолчал.

– Как здесь все отвратительно, – сказала она, морща нос. – Экология не в порядке…

– Надо же, – удивился я.

– Как ужасно, да? – спросила она. – А этот бензин на дорогах, тяжелые металлы, что оседают в траве…

– Которая растет по обочинам дорог, – уточнил я. – Потому вдоль всех шоссе полосы по сотне метров, которые нельзя использовать под пашни.

– Вот-вот! Это ужасно, правда.

– Правда.

Она вздохнула.

– Я опоздала родиться.

– Что?

– Говорю, я хотела бы родиться раньше.

– Когда? – спросил я.

– Ну, хотя бы… хотя бы лет на сто раньше! Тогда не было еще озоновой дыры, атомной бомбы, загрязнения атмосферы…

Она щебетала и щебетала, я… смолчал. Я помню, что было тогда, когда не было озоновой дыры, атомной бомбы и загрязнения атмосферы.

Сидим уже не с кружками пива, теперь в руках у нас удлиненные такие стаканы, в которых пиво хорошо просматривается на свет, видна вся красота благородного напитка. Мы все трое выжили в ту, доперестроечную эпоху, уцелели в перестроечную и вот теперь наслаждаемся всеми красками жизни. В советскую эпоху существовали, как в монастыре, жили, как говорится, высокой духовной жизнью, а на всякие приятные мелочи жизни нам всячески помогали не обращать внимания. Очень даже помогали.

– Мы столкнулись с уникальнейшим явлением в области мышления, – говорит с апломбом Кириченко. – Его, этого явления, просто не могло существовать ни в Средние века, ни в начале двадцатого века, которые уже прошлый век, ни даже каких-нибудь пятьдесят лет тому!..

– Ну-ну, – спросил Иван Михайлович иронически, – что это за явление?

– Скажу, что это за явление, скажу. Раньше думали своими головами, правда, новость?

Иван Михайлович обиделся.

– А теперь я, значит, не думаю?