Ермил засмеялся и покрутил головой:

— Это — как солдат старуху учил блох морить. — Ты — говорит — ее поймай, бабка! — Поймала, родимый… — Привяжи ее веревкой за шею! — И-и, родимый, да как же это? — Привязывай, привязывай! — Привязала, родимый… — Ну, теперь сыпь ей золы в рот! — И-и, родимый, да не лучше ли ее убить? — Вот-вот! Это самое и есть — убей ее!..

И, считая дальнейший вопрос о саранче пустяком, не стоющим разговора, Ермил деловым голосом хозяина крикнул:

— Аксютка! Сбегай на стан — бредень возьми… Рыбки, может, поймают ребята к ужину.

Аксютка дошла ряд, положила косу и, напевая и размахивая рукой в такт песне, пошла за бреднем. Над горой в красном золоте уже курилась вечерняя бело-розовая дымка. Сквозили узором на заре деревья в вечернем, зелено-сером, шелковом уборе, тихие и томно грезящие. Замигали огоньки на станах…

И все реже звон кос, деловые звуки. Громче гремят хоры лягушек, чаще плещет-бьет перепел, неугомонно мечутся суетливые кулички… Звенит, поет, звучит пестрыми, радостно-беззаботными звуками весь луг — впереди, сзади, справа и слева…

— Ну, как это божье наслание ядом морить? — говорил Пантелевич, устало шагая рядом со мной с косой на плече.

Мысль о саранче все еще занимала его, хотя никто уже, по-видимому, не интересовался вопросом о ней.

— Божье наслание побеждай молитвой. А то — бить, давить… Выкашивать? Это что же будет? Весь загон загубить у человека… Жечь… да мы не християне, что ль? Молитва нужна!..

Мы пришли на стан, сели на свернутых зипунах, прислушались к безбрежным звукам лугового вечера. Дрожали кругом огоньки красными язычками и замигали огоньки в высоком небе. Молодежь ушла с бреднем к реке. Ермил няньчил маленького, полуголого Потапку, изъеденного мошкой. Пантелевич рассказывал медлительным, обличающим тоном:

— Я два случая в своей жизни знаю — этак вот кузнецовые года были. В поле все ест, все метет… вот тебе идет на хутор в огороды. Мир бросился бить — метлами, лопатами… А одна женщина взяла из дома все до кусочка пироги и сухарики, пошла на свой огород… Пошла на огород, выкопала канаву об городьбу, впустила воды… Налила воды, стала с той стороны, отколь кузнец черной тучей надвигается, говорит: — Гусподь-Царь-кормилец!..

В голосе Пантелевича дрогнули старческие ноты робкой мольбы, сильной смирением и беззащитностью своей…

— Гусподь-Царь небесный! Встречаю я твое божеское наслание с хлебом-солью…

И в тихо поникшем разбитом голосе старика прозвучала как будто вся темная, горькая, оголенная для ударов сторона жизни тихого нашего уголка, вся его фатальная покорность и обреченность бедствию.

— Ты же, кузнец-истребитель, пищи мирской рушитель, ты прими мое даяние, насытись и улети! Ешь хлеб-соль мою, запей водой ключевой и лети, куда Бог путь тебе укажет… И что же ты, мой сударик? Напал на пироги и сухари кузнец, все поел, запил водой и поднялся лететь! И ни-че-го-шеньки не тронул у бабы на огороде…

Пантелевич победоносно кивнул мне скудной своей бородкой и чмокнул языком.

— И в другой раз то же самое — так кузнеца приняли — и что же? Тоже обошелся чинно, без сурьезу, не тронул ни былки… А теперь ему иной стол…

Старик укоризненно покачал головой. Помолчали мы, слушая далекие песни за рекой и ровный звон комаров. Мигали красные, приветливые огоньки по всему лугу, курился несравненный аромат трав, смешанный с вкусным запахом дымков.

— Сказано в Писании: восемь букв… Восемь букв — восемь тысяч мирской жизни. Мы ныне последнюю букву доживаем, последнюю тыщу… И сам видишь, какая жизнь… тошная жизнь… брат на брата… злоба… захваты… Веселье-то и то какое-то пошло… Бог с ним!..

Пантелевич с огорчением махнул рукой, а Ермил, пестая ребенка, издали, не слыша даже старика, с добродушной иронией крикнул:

— Уставщик!.. уставшик!..

— Вот мы, бывало, загуляем, — песни… — внезапно оживляясь, заговорил опять старик, не оглянувшись на Ермила: — расхорошие-хорошие песни!.. А ноне?.. Без гармоньи — никак нет гулянки… А в гармонью нарезывает какие-нибудь прибаутки… доброй песни нет… пригудочки, причудочки… Иной раз и слушать гребостно — со стыда сгоришь… А они — при бабах, при девках и все ничего… все по порядку…

На саранчу командировали опять Игната Ефимыча, но к полудню пришло от него известие, что с саранчи его и еще пять стариков заседатель проводил в каталажку — «за разврат общества»: что-то стали доказывать старики, что борьба с кузнецом — бесплодное и ненужное дело и принимаемые меры никуда не годны. Старики говорили, а толпа одобрительным гулом поддерживала их, — выходило похоже на волнение умов. Энергичным натиском заседатель пресек его в самом начале…

Пришлось мне ехать выручать старика — с заседателем я водил знакомство и надеялся упросить о милости и снисхождении. На кузнеца командировали жолмерку Аксютку.