— Совершенно справедливо, — почтительно заметил вахмистр: — ему скажешь медведь, а он — вядьмедь…

— Да… А я оказался виноват, мне выговор… И теперь вот опять, сверх всего прочего, я же и за военный строй отвечай. Было одно начальство — инспектор, знал, перед кем дрожать… А теперь еще сколько прибавилось: и окружной атаман, и штаб-офицеры какие-то, и даже вот станичный атаман… урядник какой-нибудь, а храпит, куражится… может прийти, прервать занятия и увесть учеников для репетиции парада… Где же тут об учении думать?..

Вахмистр Корнеевич, представитель военно-потешного ведомства, слушал в почтительном молчании и на лице его было непроницаемое выражение. Я знаю, что по отношению к учителю он не занимает враждующей позиции, очень предупредителен и услужлив. Когда случаются у учителя гости, он подает самовар, прислуживает и в то же время принимает участие в компании. С удовольствием возит на своей лошади Ивана Самойлыча — за плату, разумеется — в город. Словом, междуведомственных трений никаких не существует. Однако тут — мне чему-то показалось — к терзаниям учителя он относился с равнодушием, с невозмутимым безразличием.

— Ну, ваши как дела, Елисей Корнеевич? — спрашиваю я у него.

Вахмистр прикладывает руку к козырьку фуражки и, любезно улыбаясь, отвечает:

— Дела — слава Богу… Только вот — балуются…

Он делает жест в сторону копошащейся и кипящей вокруг нас его пестроцветной команды.

— И что это такое? — недоумевающим тоном говорит он: — год от году все хуже и хуже… баловство все больше и больше…

— Но ведь и раньше шалили?

Корнеевич отмахивает рукой:

— Ранее того и подумать не смели. А сейчас — беда!.. Никак не слухают! Ты ему кол на голове теши, — а он все — свое!.. Окружной генерал собирал нас в августе, урядников. — «Вы должны первым долгом дисциплину водворить!..» А как тут ее водворишь? Вдарить нельзя: запрещено. Один урядник доложил ему: «ваше-ство! большого скорей научишь… ему и по шее дать можно, и слово он скорей поймет, а малому — ему рази втолкуешь? Кабы их бить можно было»… — Нет, бить нельзя… — А бить нельзя, значит — у него страха нет… а страха нет — и памяти нет… в одно ухо впустил, в другое выпустил…

— Вот видите! — торжествующим тоном говорит Иван Самойлыч, через плечо тыкая пальцем в сторону вахмистра: — рассуждение педагога современной формации…

— Да ведь мы, Иван Самойлыч, народы степные, — виноватым голосом отвечает Корнеевич: — какие мы народы? малограмотные… Нас позови расписаться…

— Собаку через ять напишете…

— Так точно! — радостно согласился вахмистр.

— Я вас и не обвиняю. Хотя, впрочем, — торопливо поправляется учитель: — я никого не имею права обвинять… Вы и не можете иначе рассуждать. Но на вас ведь задача-то какая возложена!.. Книжонку одну предписано выписать нам на авансовые — вот об этом самом потешном деле. Виньетка в старинном русском стиле, портреты высочайших особ, министров и безграмотное какое-то бормотание… Букет такой, знаете… Я ведь вот патриот, а и меня тошнит… А рекомендована в руководство. И вот в ней: «до сего времени, дескать, наши школьники долбили свои книжки, заучивали никому ненужные и бесполезные сведения, но зато быстро теряли и те скудные семена нравственности, которые были заложены в них в родительском доме. И в дни революции, дескать, такая молодежь тянулась за мятежной интеллигенцией… А ныне весьма хорошим рассадником здоровых и национальных понятий в народе должна быть армия, — из ней уходят ежегодно сотни тысяч молодых людей, они и должны разносить по всем уголкам России накопленный запас патриотических чувств и священной преданности своему царю и отечеству»…

— Вот ведь куда вас метят-то! — обернулся Иван Самойлыч к вахмистру.

— Воля начальства, — покорно-виноватым тоном сказал Корнеевич.

Лично я знаю его, Корнеевича, как человека мягкого, полированного, и — конечно — педагог он не первосортный, но и не очень плохой, а в своей среде — один из лучших. И когда он говорит об ослаблении дисциплины, в нем говорит огорчение профессионала, которому хотелось бы представить порученную его обучению малолетнюю команду именно в таком блеске и щеголеватости, каких он достигал когда-то в полку, — но команда туго поддается серьезной шлифовке… И помочь нечем. Отсюда — грустный тон…

— А требования все усиливаются, — говорит, вздыхая, Корнеевич: — генерал требует, чтобы и словесность знали, и сокольский гимнастик, и ружейные приемы, и ученье пешее по конному… И чтобы оружие у всех было исправное. А как их заставишь справить оружие? Старикам на сборе стал атаман докладывать, чтобы на станичную сумму пики хоть справить, — зашумели все: «Не надо! пущай лучше учат аз! буки! Больших, мол, перестали учить, а с малыми забавляются! не надо!..» Что же с ними поделаешь? Рази нашим втолкуешь, что начальство требует? Вот 2-го числа штаб-офицер приедет оружие осматривать, а что я им покажу? Рази это оружие?

Корнеевич взял кривую пику из рук у мальчика Мохова, торчавшего перед нами вместе с группой любопытствующих своих сотоварищей. Вахмистр пренебрежительно потрогал широкий ремень, болтавшийся на пике. Мохов, погромыхивая носом, сказал с гордостью:

— Это служивский ремень, г. вахмистр, папанька его со службы принес. А вот ножны у меня плохие… Папанька от старых саней отодрал железо, обил, а она не держится… разорилась…

— Нос-то высморкай! — сурово сказал Корнеевич, возвращая пику своему левофланговому.

— Диковинное дело, что это такое! — продолжал он, обращаясь к нам: — больших, действительно, перестали учить, а маленьких вот… Говорят, Государь Император даже смотрел?

— Смотрел.

— Диковинное дело!.. А больших вот в лагерь теперь соберут, — они никак ничего… Слоняются, как неприкаянные…

В казачьих войсках существовал так называемый приготовительный разряд: казаки-малолетки, т. е. достигшие 20-летнего возраста, проходили краткий курс строевого ученья в станицах, а затем в майском лагерном сборе, одновременно с казаками второй и третьей очереди. В годы общественного движения, когда и казаки, призванные к усмирению, стали волноваться и роптать на тягость службы, власти пришлось сделать уступки: приготовительный разряд упразднили, в видах облегчения экономической тяготы, лежавшей на казаках в связи с «образом их служения», осенние и зимние учебные сборы в станицах отменили. Но эти шесть недель — в общей сложности — ничуть не облегчили казака: центр тяготы как был, так и остался в огромных расходах на снаряжение в первоочередные полки, а расходы казака на этот предмет не только не уменьшились, но заметно возросли — цены на строевых лошадей за последнее десятилетие, например, поднялись вдвое… Отмена же приготовительных учений отразилась заметнее всего лишь в том, что молодые казаки сменных команд, за отсутствием предварительной военной шлифовки, стали походить на мужиков — обстоятельство, огорчавшее не одного службиста Корнеевича…