— По Володьке убивается, — закривил губами Удод, как только те отошли подальше. — А ты зачем меня ударил? — Он развернул Котьку к себе. — Я ж тебе могу пасть порвать. Это ты шпрехен зи дойч?.. Ну да ла-адно. Чумной ты какой-то сегодня, вот и жалею бить. Четушку за так отдал, вагонам кланялся. И чей-то все такие стали?.. Вон и учителка, а девок сколько обезумело. Подумаешь, на фронт поехали! Да я бы хоть сейчас туда рванул. И рвану!

— Тут скоро фронт будет.

Удод с презрением оглядел Котьку, ответил:

— Это с япошками-то фронт! Да ты с ними один справишься, а я фрицев поеду кромсать… Ну, вот что, ребя. Надо на проводины обязательно выпить. Ну и за братьев своих, фронтовиков. Айда в сарай. Не дрейфь, никто не узнает.

Двое красноармейцев вели к зданию железнодорожной охраны человека в военной форме, с тремя кубиками в петлицах. Шел он руки за спину и спокойно поглядывал по сторонам. Красноармейцы, один впереди, другой сзади с винтовкой на плече, шли напряженно, рельсы переступали высоко поднимая ноги. Передний часто оборачивался, задний не сводил с задержанного глаз.

— Опять шпиона попутали, — как о чем-то обыденном, сказал Ванька. — Или диверсанта. Слыхали, мину у самого моста захватили?

— Так это неделю назад было, — всматриваясь в задержанного, ответил Котька. Ему казалось, что он где-то видел этого человека. Точно, видел! Только одет он был в гражданское. Но где, когда?

— Плывет себе дохлая корова под мост, ну и плыви. А кто-то чухнулся и приказал к берегу приплавить. Глядь — мина внутри! Вот, — Удод цыкнул сквозь зубы. — Корова-то внутрях пустая, воздухом накачали. Чучело. А если бы в опору — тюк, мина бы — трах! И взлетел мост. И эшелон бы не ушел… Ну, айда! Уставились, не видели их, че ли?

Он первым, за ним Ходя с Котькой вошли в сарай. С дневного света глаза видели плохо, но скоро пригляделись. Удод облюбовал местечко на ящике, возле ручного насоса. В ящике лежали скатанные в круги брезентовые пожарные рукава, сверху кое-как брошена ребристая кишка шланга с медным наконечником. Удод по-хозяйски надвинул на ящик крышку, хлопнул по ней ладонью и выставил бутылку. Котька разглядывал насос, оглаживал пузатые бока позеленевших цилиндров. Попробовал качнуть. Навалился грудью на деревянную ручку, подогнул ноги. Насос всхрапнул, несмазанно заскрипел. Под высоким потолком запорхали воробьи, юркнули в ясный прогал двери.

— Щя-а! — прикрикнул Удод. — Пожарники прибегут, пинкарей схватим.

Уселись на ящике вокруг бутылки. Котька никогда еще, даже на язык, не пробовал вина. Было любопытно сделать глоточек, но как без закуски-то пить, ведь положено хоть корочку нюхнуть, как мужики делают.

— Ну так что ж! — Удод решительно вынул пробку, аккуратно положил рядом с собой. — Начинай, Ходя, твоя выпивка. Скажи, что полагается, и пей не жалей.

Ходя держал бутылку обеими руками, испуганно таращился на Ваньку.

— Че говори нада? — шепотом спросил он и шмыгнул носом.

— Как че?.. Ну-у, — Удод широко развел руками. — Будем здоровеньки, чтоб не кашляли. Еще это… не дай бог последнюю. Валяй.

— За фронтовиков пить договаривались, — вмешался Котька. — За братьев. За проводины.

— Ты знаешь цё! — огрызнулся Удод. — «Не дай бог последнюю» — фронтовиков еще как касается. Пей, Ходя, за братьев, хоть ты и одиночка.

— За блатков! — пискнул Ходя и отчаянно сделал глоток. Глаза его округлились, заблестели влагой, по подбородку тек самогон и тоже блестел. Ходя мыкнул, отбежал в угол, и его стошнило.

— Вишь, какую отраву батька его гнал? — Удод Мотнул головой в сторону Ходи. — За то, однако, и забарабали.

Ходя громко отплевывался, ладошкой забрасывал в рот воздух. Ванька пальцем заткнул горлышко бутылки, взболтнул.

— Так, может, лучше пойдет, не вырвет. Пей, Котька.

Котька взял бутылку, закрыл глаза и сказал:

— Пусть братьев наших и всех наших пуля боится и штык не берет!

И отпил.

— Во толкнул! — Удод показал большой палец. — Как в песне. Пей еще, раз так.

— Хва, хва! — замотал головой Котька.

— Эхма-а, — Удод укоризненно вывернул толстую губу. — Ничего-то вы, салаги, не умеете. Ни пить, ни девчонок…

Он запрокинул голову, и самогонка забулькала в его горле. Раза три глотнул Ванька, поставил бутылку на ящик и длинно сплюнул за насос. Его скорежило, он сорвал тюбетейку, прижал ее ко рту и кошкой выпрыгнул из сарая.

Котьке было лихо на душе, но держался, сглатывал слюну, стараясь удержать в желудке самогонку, доказать, что он-то как раз и не салага. Пока маялся, в дверях появилась женская фигура. Лица было не разглядеть, но по четкому и стройному силуэту догадался — Капа Поцелуева.