После первой стопочки повеселели, дружно спели «Москву майскую». Девчата танцевали, даже вытащили Ульяну Григорьевну, крутили ее так и эдак, аж изба кругом пошла у нее перед глазами. Отбилась от девчат, села на свое место, щепотью кофтенку оттянула, замахала ладошкой у лица — жарко!

И снова за стол. Шумно стало в избе. Выкрикивали тосты, со звяком сталкивали над столом рюмки, но не пили. Новый тост и снова — дзинь!

Котька сослался на усталость, пошел прилечь.

— Один мужчина за столом — и тот убегает, — упрекнула Катюша. — Сиди давай. Сейчас танцевать будем.

Она накинула платок, сбегала к себе домой, приволокла патефон Трясейкина и пачку пластинок.

— Ты бы уж заодно и гирю прихватила! — хохотала Неля. — Утречком — раз-два! Физкульт-ура!

— Ишь какая умница! — Катя свалила ей на колени пачку пластинок. — Слышите, люди добрые? Она моего женишка богатенького хочет к себе переселить! Гирю ей подавай! Не дам! Через труп!

Ульяна Григорьевна улыбалась их шумной болтовне, водила рукой над закусками, приглашая отведать, но девчата, казалось, не очень были голодны: ткнут вилкой, подцепят, что попадет, и опять отлетают от стола — танцевать.

Что там поет патефон дребезжащим нутром — путем не разобрать, да и не надо: ноги двигаются ладно, вокруг все свои, все хорошие и счастливые.

— Капочка, приглашаю! — Подобревшая Неля подхватила Капу, завертелись.

— А я что, рыжая? — Катя встряхнула золотистыми кудряшками, обняла девчат, и они закружились втроем, склонив друг к другу разномастные головы.

— Девки, остывает, вы чо модничаете! — прикрикнула Ульяна Григорьевна. — Живо за стол! Праздник же, надо посидеть, поговорить.

Послушались девчата, прыснули по своим местам, губы в стопочках помочили, захрустели огурчиками, зацарапали вилками о дно тарелки, накалывая скользкие грибки. А еще большая сковорода картошки с мясом томилась на столе, да парила на краю плиты кастрюля со всплывшими шубой рванцами.

Капа кашне на шее чуть оттянула, душно ей. Неля — веселая — с сочувствием:

— Да сбрось ты его, Капочка, жарища ведь. Ты и так хороша! Мама, верно — красивая Капитолина батьковна?

— Доченьки мои, все вы красавицы. Жалко, сидите одне, без ухажеров. — Ульяна Григорьевна насторожилась, посмотрела на дверь. — Ты, Катюша, дверь закрыла? — тихо спросила она. — Кто-то шарит там, чо ли?

В сенцах кто-то шуршал чужой, царапал дверь, отыскивая ручку. Никто не сдвинулся с места, сидели, придавленные страхом, ждали чего-то. Патефонная игла скребла по пустой, конечной дорожке.

— Ой, да накиньте крючок! — вскрикнула Катя.

— Ко-отька! — позвала Неля.

Котька выскочил из боковушки, не понимая, почему кричат, и тут дверь распахнулась и через порог переступил огромный валенок, над ним зачернела рука с саквояжем, потом уж показался до глаз закутанный фельдшер. Ульяна Григорьевна выдохнула «фу-у» и опустилась на табуретку.

Еще не опомнившегося фельдшера затащили за стол, суетились, подсовывая то, другое, а он, оттаивая, смущенно улыбался всем сразу, дышал на посиневшие пальцы. Реденький пушок серебрился на его голове, будто кто дунул и не до конца сдул истонченные волосенки. Маленьким лицом, склеротическим румянцем на скулах и пушком на голове Соломон Шепович походил на вдруг состарившегося ребенка.

— Матка бозка, что за стол! — фельдшер глядел на еду, качал головой. Ему поднесли стопочку, но он, построжав, отставил ее, ложкой сгреб со сковороды картошки, с трясцой поднес ко рту, долго жевал, прежде чем проглотить. Потом прикрыл глаза, вынул платок и утер пот, бисером выступивший на лице.

Теперь в кухне было тихо. Все видели — плох, совсем плох старик. В семьдесят лет сидеть на столовской баланде, где в глиняной миске привольно плавает зеленое крошево мороженой капусты, а в лучшие дни — щетинистые от грубого помола клецки — это надо смочь.

— Теперь можно, — фельдшер показал на стопку. — А на совсем, когда пусто в живот — не можно.

Сели пить чай с вареньем. Фельдшер цокал языком, в наслаждении закатывал глаза.

— В уланском полк я имел добре конь, — рассказал гость о своей далекой молодой поре. — Я скакал в седло все равно казак. Вы уже не видеть старого Соломона скакать на конь. Разве что палочка наверх!..

Было совсем поздно, и старик собрался уходить. Он устал, ослаб от большой еды, от суматохи, так нежданно выпавшей на его одинокую долю. Светлые глаза смотрели сонно. Девчата решили его проводить и теперь бережно закутывали в пальто, обвязывали шарфом, собирали будто ребенка на прогулку. Ульяна Григорьевна успела в сверточек положить оладьев и сунула в саквояж, туда же поставила банку с вареньем.