— Ты дуй, парень, куда направился, а я тут на бечеву приартелюсь, доберусь как-нибудь.

— Ничего, дед, я сам выгребу, — глядя на головки сапог, ответил Степан. Пощупал кожу, надавил пальцем. «Язви их, — подумал. — Надо новую обувку справлять. Как вышел из госпиталя да выменял на банку тушенки, так и не снимаю. Выходит, два года тру».

Развалочкой подошел Пашка — молодой парень с выбоинками оспы на круглых щеках, принес вздернутых на прут хариусов. Рябины только что из садка. Еще отливали дымчатым серебром их крапчатые бока, глубинной прозеленью цвели толстые спины. Высокие плавники сквозили голубыми пятнами в оторочке радужных колец. Двухкилограммовые хариусы хлопали крепкогубыми ртами, под жаберными крышками рдела бахромистая мякоть.

— Мое вам с кисточкой! — расшаркался Пашка и подмигнул Степану. — Ишь, пни мохнатые. Сами давнось уж клешнями не шавелят, а исть просют. Чем жевать будете?

Желтоглазый дед влюбленно смотрел на Пашку, улыбался, выставив голые десны.

— Ты, Паха, зубовья наши не шшитай. — Он покосился на годков. Старики тоже улыбались утянутыми, будто морщинами зашнурованными, ртами, теснились, высвобождая место молодому. Пашка протянул рыб парнишке-варщику, взлохматил загорелой пятерней его косую челку.

— Готова смола?

— Ну.

— Тогда давай в нее хрычей макать. А че? Помолодеют — и сами рыбалить станут. Ну, кого будем первого?

Парнишка смешливыми глазами взыркивал на стариков, дескать, что болтает-то? Все шутит, веселый. Он быстро натер хариусов солью, насадил на широкие рожени, воткнул у костра, да не как-нибудь, а с умом: чтобы их не обмахивало дымным пламенем, а только румянило от исходящих белым накалом углей.

— Ладненько устроил, молодца-а, — похвалили старики.

— Тоже ловкий едок растет, — сказал свое слово Пашка.

Трофим не стал дожидаться, пока поджарится рыба. И хоть старики начали рассекречивать Пашку — хитрого и удачливого рыбака, на какую такую мушку, из какой особенной шерсти накрученную ловит он рыбу, простился и направился к лодке.

Степан греб легко. Бакенщик помахивал веслом-правилом, придерживая стружок так, чтобы он шел впритык к берегу: тут течение было слабым. Зато, когда вывернули из-за кривуна на водоотбой, где лопочущие струи свивались в сплошную белую гриву, Степан взмок.

Расставаясь с ним у истока, Трофим поинтересовался:

— Ну и что ты надумал, паря?

Степан навесил котомку на плечо, насупился, поглаживая вделанное в нос стружка кольцо-самоковку.

— Гляжу на тебя, — продолжал Трофим, — несправный ты человек. Хэ, не хмурься! — прикрикнул он, видя, как еще больше помрачнел Степан. — К жизни несправный, вот в чем беда. Недолеченный. Раз такое дело — шагай в больницу. Так, мол, и так, подладьте. А то каво? Видел я, и не раз видел, как тебя корежит. Почо таким из госпиталя выпустили? Вот и объясни кому следоват про все такое… Столкни-ка меня.

Оттолкнул лодку Степан, сел на камень, стащил сапог, мокрую портянку разбросил на валун подсушиться. Трофим уплывал. Лодку заметно сносило к Шаман-камню, вязальными спицами поблескивали весла. Ветерок с Байкала рябил воду, в рябинах кипело солнце, слепило, то вдруг порыв посильнее пробегал по воде темным клином, тушил высверки, и Ангара смотрелась как сталь на изломе — морозистой, ознобной.

Из воды на торчащий камень выпрыгнула оляпка, нахохлилась. Сидела, горестно пикала, будто оплакивала кого-то. Казалось, нырнет — и не даст ей всплыть со дна ее горе, но она ныряла, бегала под водой, легко выпрыгивала на облюбованный камушек и опять замирала горестным комочком.

И Степан сидел на своем камне нахохленно. Издали посмотреть — валун валуном, не отличить от многих на берегу. Уж и ветер сдунул высохшую портянку на песок, и тень от солнца подобралась к ногам, а он все не двигался. Уходил из Молчановки с одной мыслью — подлечат — и глядишь, все ничего станет. Тихо да мирно проживет, сколько ему отпущено, может, хозяйку заведет, ребятенка родят. Да не об этом теперь забота. Тут пострашнее беда навалилась, с ума сойти мало. Вот и сидит Степан Усков, бывший помкомвзвода, на другом берегу, будто выворотень или коряга какая, волнами выброшенная за ненадобностью.

Разные, приходили мысли, одна сменяла другую, но все они были расплывчатыми, как лес за оконной стеклиной, омываемой струями дождя. Сосредоточиться мешала давняя привычка считать Михайлу покойником, пусть наспех, да похороненным, а тут вот оно что — не лежит Мишка в земле, а ходит по ней. И ни в какую сторону не отвернешься от этого факта. Что же получается?.. Конечно, война, не случись ее… Да разве войны сами собой разгораются. Их люди заваривают, им и расхлебывать свое варево. И Степану, и всем пришлось хлебать своей меркой. Она у всякого своя.