— Никто не узнает, что мы у вас были, — добавила Нимета. — Просто еще два мокрых человека на улице. Привратник ваш ко мне не приглядывался, да он и не видел меня никогда.

Нимета пришла к ним в глубоко надвинутом капюшоне, прикрывшем лицо и заметные волосы.

— Кто догадается допросить его? Эвириона он, правда, немного знает, но с какой стати помнить, когда в последний раз он его видел?

— Кроме того, он нам предан, — сказала Верания. — Наша семья всегда обращалась со слугами как со своими братьями во Христе… так что же, вы теперь в лес?

Саломон поднял голову.

— Дайте время Грациллонию. Может, он сумеет выпросить для вас прощение. Во всяком случае, у вас будет убежище. Государство вас там никогда не найдет.

— Где это? — кашлянув, спросил Эвирион.

— В одном из наших братств. У бывших багаудов. Они с радостью вас примут.

— Почему ты так уверен?

— Я с ними часто встречаюсь. Грациллоний хочет, чтобы все меня знали и чтобы я знал их. Я провожу вас, как только стемнеет.

— Вы знаете, почему я здесь, — сказал Грациллоний. — Так что давайте к делу.

— Ну конечно, — радушно откликнулся Бакка.

Они сидели в его библиотеке в Туроне. За окном бушевал ветер. Тучи отбрасывали тени на стекла.

— Моя дочь…

— И ее сообщник-убийца.

Грациллоний почувствовал резь в глазах.

— Этого не должно было случиться. Она никому не причинила вреда. Напротив, многим помогла. В стране полно маленьких добрых колдуний вроде нее.

Худая физиономия Бакки стала суровой.

— Ваш долг — прекратить это.

— Тогда любой римский начальник — нарушитель закона, — отпарировал Грациллоний. — В пяти милях отсюда я найду несколько колдуний, да и вы найдете, если захотите.

— У нас и без того много забот.

— У меня тоже. Я думал, вы хотите моего расположения.

— Хотели. Я и сейчас этого хочу. — Бакка вздохнул. — Позвольте ввести вас в курс дела. Нагон схитрил. Он выждал, пока меня не будет в городе, и обратился к губернатору. Глабрион никогда не доверял вам, больше того, ненавидел.

«Это верно», — думал Грациллоний. Вот поэтому и он отправился к прокуратору, а не к Глабриону. Бакка, разумеется, ему тоже не друг, но он, во всяком случае, трезво мыслит.

— Он ухватился за это с радостью, — продолжал прокуратор. — Ясно представляю, что ему пел Нагон. «Необходимо покончить с язычеством и колдовством в семье самого римского трибуна. Он не только попирает закон и религию, он и другим подает дурной пример. Необходимо дать ему суровое предостережение, унизить, выбить из-под него почву». Они мне об этом не рассказали. Глабрион объяснил это тем, что не хотел пустого спора: ведь он уже принял решение. Между нами, думаю, он просто боялся, что я их отговорю.

«Это тоже было похоже на правду, — размышлял Грациллоний. — Глабрион хотел дать выход злобе. Слабые люди часто бывают злыми».

— Если бы Нагон привез ее и публично осудил, было бы уже поздно, — закончил Бакка. — Пришлось бы начать процесс. Нагон поступил со мной дурно, а я его еще всегда защищал.

У Грациллония сильно застучало сердце.

— Ну, может, лучше исправить содеянное? Официально их помиловать. Епископ Корентин согласен освободить их от наказания.

Бакка сжал губы, прежде чем ответить.

— Невозможно. Этот человек убил двух солдат и государственного чиновника.

— Она была беззащитна. — И с трудом продолжил. — Объявите его вне закона. — Грациллонию было тошно, но надежды на оправдание Эвириона у него не было.

— Что-то вы не слишком старались его разыскать, — заметил Бакка.

— Да разве там, в лесу, найдешь?

— У вас есть люди, которые там живут.

Грациллоний покачал головой.

— Таких людей у меня нет, — заявил он со злорадством. — Мне это не разрешается, разве не помните? Нет у меня прав на эту территорию.

— Прекрасно! — засмеялся Бакка. — Почему вы тогда так уверены в том, что девушка хотя бы жива?

— Надеюсь на Божье милосердие и справедливость.

Взгляды их встретились. Грациллоний знал: Бакке известно, что у него налажена связь с лесом. Если бы прокуратор прямо заявил об этом, нарушил бы линию поведения, которой изо всех сил придерживался.