Шрифт:
С Блоком в эти зимы у нас установились очень правильные и, пожалуй, близкие отношения. Приходил, как всегда, один. Если днем, — оставался обедать, уходил вечером.
Несколько раз являлся за стихами для каких-то изданий, в которых вдруг начинал принимать деятельное участие: «Любовь к трем апельсинам» [47] или сборник «Сирин». [48]
По моей стихотворной непродуктивности, найти у меня стихи — дело нелегкое. Но Блоку отказывать не хотелось. И вот мы вместе принимались рыться в старых бумагах, отыскивая что-нибудь забытое. Если находили там (да если и в книжке моей), являлось новое затруднение: надо стихи переписывать. Тут Блок с немедленной самоотверженностью садился за мой стол и не вставал, не переписав всего, иногда больше, чем нужно: так, у меня случайно остался листок с одним очень старым моим, никогда не напечатанным, стихотворением — «Песня о голоде», переписанным рукой Блока.
47
«Любовь к трем апельсинам» — «журнал доктора Дапертутто», т. е. В. Э. Мейерхольда. Блок фактически заведовал литературным отделом журнала. См. письмо Гиппиус к Мейерхольду от 7 ноября 1915 г., где рассказывается о том, как Блок переписывал для журнала стихотворение «Свободный стих» (ЛН, т. 92, кн. 3, с. 455).
48
Сборник «Сирин» — издательство «Сирин», финансировавшееся М. И. Терещенко, выпускало альманахи (СПб., 1913–1915, 3 вып.), в работе, над которыми Блок принимал деятельное участие.
Блок уже издал «Розу и крест», [49] собирался ставить ее в Москве, у Станиславского. «Роза и крест» обманула мои ожидания. Блок подробно рассказывал мне об этой пьесе, когда только что ее задумывал. В ней могло быть много пленительности и острой глубины. Но написанная — она оказалась слабее. Блок это знал и со мной о пьесе не заговаривал. Мне и писать о ней не хотелось.
Каждую весну мы уезжали за границу; летом возвращались — но Блок уже был у себя в деревне. Иногда летом писал мне. А осенью опять начинались наши свиданья. В промежутках, если проходила неделя-две, мы разговаривали по телефону — бесконечно, по целым часам. Медлительная речь Блока по телефону была еще медлительнее. Как вчера помню, — на мое первое «allo!» его тяжелый голос в трубку: «Здравствуйте», — голос, который ни с чьим смешать было нельзя, и долгие, с паузами, речи. У меня рука уставала держать трубку, но никогда это не было болтовней, и никогда мне не было скучно. Мы спорили, порою забывая о разделяющем пространстве, о том, что не видим друг друга. И расставались, как после свиданья.
49
Блок уже издал «Розу и крест» — в первом альманахе «Сирин». Планы постановки пьесы в МХТ были у Блока в 1913 и 1915–1918 гг., однако после приблизительно двухсот репетиций спектакль так и не был выпущен.
Война.
Трудно мне из воспоминаний об этих вихревых первых месяцах и годах выделить воспоминание о Блоке. Уж очень сложна стала жизнь. Война встряхнула русскую интеллигенцию, создала новые группировки и новые разделения.
Насколько помню — первое «свиданье» наше с Блоком после начала войны — было телефонное. Не хотелось — да и нельзя было говорить по телефону о войне, и разговор скоро оборвался. Но меня удивил возбужденный голос Блока, одна его фраза: «Ведь война — это прежде всего весело!»
Зная Блока, трудно было ожидать, что он отнесется к войне отрицательно; страшило скорее, что он увлечется войной, впадет в тот неумеренный военный жар, в который впали тогда многие из поэтов и писателей. Его «весело» уже смущало…
Однако, скажу сразу, этого с Блоком не случилось.
Друга в нем непримиримые, конечно, не нашли. Ведь если на Блока наклеивать ярлык (а все ярлыки от него отставали), то все же ни с каким другим, кроме «черносотенного», [50] к нему и подойти было нельзя. Это одно уже заставляло его «принимать» войну. Но от «упоения» войной его спасала «своя» любовь к России, даже не любовь, а какая-то жертвенная в нее влюбленность, беспредельная нежность. Рыцарское обожание… ведь она была для него в то время, — Она, вечно облик меняющая «Прекрасная Дама»…
50
Ни с каким другим, кроме «черносотенного». — О своеобразном антисемитизме Блока см. его письмо от 19 апреля 1916 г. к А. И. Тинякову, незадолго до этого оказавшегося в центре скандала из-за сотрудничества в черносотенной печати: «Мы с вами почти одинаково думаем о евреях. Я не раз высказывал устно и письменно (хотя и не печатно) — евреям и неевреям — мысли, сходные с Вашими; иногда и страдал от этого, хотя далеко не так, как Вы. Возразить могу только вот что: как ни удивительно, что «Земщина» поместила письмо со столькими левыми оговорками (правда, я знаю «Земщину» только с чужих слов), — все-таки я не стал бы печатать подобных заявлений в подобной газете: это никому не слышно, тут нет ничего выходящего из ряду. Прекрасно знаю, что другие бы не напечатали; вообще я не раз перебирал всю цепь связанных с еврейским вопросом соображений, но никаких способов не придумал и предложить не могу; одно знаю, — что и «Земщина» — не способ. Второе — о моем чувстве к Андрюше Ющинскому; я вспоминаю, что оно было несколько раз острым, но с делом Бейлиса не было связано; просто было чувство к измученному кем-то ребенку. Ну, еще всякие «оттенки»; например, Горький — не Бонч-Бруевич (ведь Вы знаете «Детство» и другое, многое). Временами все эти вопросы становятся для меня тяжелой болезнью; но сейчас я не чувствую этого, потому что у меня нет новых мыслей об этом. Думаю совсем о другом» (ГПБ, ф. 774, № 3). Несколько ранее (30 декабря 1915 г.) Гиппиус писала к тому же Тинякову: «Антисемитизм, между прочим, мне тоже кажется каким-то маленьким трусливым чувством. Вопреки рассудку и примитивному общекультурному ощущению — опять дрожь за слабое свое: съем жида, пока он меня не съел; отдам его на кухню, правительству, пусть пожарит, а я тогда, готовенького, с правом съем. К чему, Господи! Пусть солнце всходит над жидами и русскими, мне солнца не жалко. А вот тех русских, которые в борьбе с евреями жидовеют — мне жалко. Вопрос еврейства так глубок сам по себе, что стыдно подходить к нему, не отмыв себя начисто от всякого «антисемитизма» (там же, № 11). Следует отметить, что патологический антисемитизм Тинякова, сложное сплетение мыслей Блока и позиция Гиппиус располагались в разных, далеко не всегда соприкасавшихся плоскостях, что приводило к мнимым пересечениям и полемикам.
Мы стали видеться немного реже и, по молчаливому соглашению, избегали говорить о войне. Когда все-таки говорили, — спорили. Но потом спор обрывался. Упирались, как в стену, в то, что одни называли блоковским «черносотенством», другие — его «аполитичностью».
Для меня — это была «трагедия безответственности». И лучше, думалось, этого не касаться…
Ранней весной должна была идти, в Александрийском театре, моя пьеса «Зеленое кольцо». [51] (История ее постановки с Савиной, Мейерхольдом и т. д. сама по себе любопытна и характерна; но к Блоку отношения не имеет, и я ее опускаю.) Блок пьесу знал еще в рукописи. Она ему почему-то особенно нравилась.
51
Моя пьеса «Зеленое кольцо» — была поставлена в Александрийском театре 18 февраля 1915 г. Режиссером был В. Э. Мейерхольд, последнюю свою роль в этом спектакле сыграла знаменитая актриса Мария Гавриловна Савина (1854–1915). См. о ней воспоминания Гиппиус «Встречи с М. Г. Савиной» (Возр., 1950, № 7).
Шли репетиции; ни на одну мне не удавалось попасть. Их назначали по утрам. Случайно единственную назначили вечером. Принесли извещение, когда у нас сидел Блок.
— Хотите, поедемте вместе? [52] — говорю ему. — Заезжайте за мною, и назад привезите. Не хотите — пусть Мейерхольд обижается, не поеду.
— А меня не погонят? — с шутливой опаской спросил Блок и сейчас же согласился.
Был февраль. Еще холодно, не очень снежно. Едем в автомобиле по ровной, как стрела, Сергиевской, — полутемной (война!). Я, кажется, убеждаю Блока не писать в «Лукоморье» (нововременский журнал). Потом переходим на театр. Я не верю в театр. Не должен ли он непременно искажать написанное?
52
Хотите, поедемте вместе? — См. запись Блока 5 февраля 1915 г.: «В 9-м часу вечера на репетицию «Зеленого кольца» с З. Н. Гиппиус» (Блок, ЗК, с. 255). Эта поездка также упоминается Гиппиус в послесловии к отдельному изданию пьесы (Пг., 1916).
— Вы были довольны, А. А., вашими пьесами у Коммиссаржевской?
Блок молчит. Потом с твердостью произносит:
— Нет. Меня оскорбляло.
Кажется, и он не верит в театр.
В темной зале, невидные, мы просидели вместе с Блоком все акты (3-й, с Савиной, не репетировался). Конечно, чепуха. Привыкнув играть любовников — актеры не могли перевоплотиться в гимназистов. Когда один, перед поцелуем, неожиданным (по смыслу) для него самого, вдруг стал озираться, даже заглянул за портьеру, Блок прошептал мне: «Это уж какая-то порнография!»
Лучше других была Рощина-Инсарова. [53] Но и она не удовлетворяла Блока. В первом перерыве он ей послал записочку: «Спросите Блока. Он вам хорошо скажет».
Кажется, они потом долго разговаривали.
Мейерхольд был в ударе. Собрал всех актеров в фойе, произнес горячую назидательную речь. И мы уехали с Блоком домой, пить чай.
Блок не пошел на войну. Зимой 15–16 года он жил уединенно, много работал. У меня в эту зиму, по воскресеньям, собиралось много молодежи, самой юной, — больше всего поэтов: их внезапно расплодилось неистовое количество. Один приводил другого, другой еще двух, и так далее — пока уж не пришлось подумать о некотором сокращении. Иных присылал Блок; этим всегда было место. Блок интересовался моими сборищами и часто звонил по телефону в воскресенье вечером.
53
Рощина-Инсарова Екатерина Николаевна (1883–1971) — актриса.