И вот этот нумений пришел…

 … — Сто восемьдесят один, сто восемьдесят два, — возобновил счет Эвбулид, стараясь отогнать навязчивую мысль, что он мог не встретиться с Квинтом. Мало ли: суд назначил бы его тяжбу с должником на другой час или он начал бы свой день с посещения гимнасия или цирюльни, а не здания суда…

— Да… — зябко поежился Эвбулид. — Если бы я не увидел Квинта…

— Не слишком ли ты доверяешься этому римлянину? — осторожно спросила Гедита. — Эти римляне так жестоки, словно у них нет сердца! Причем, я слышала, все до единого! Почему они такие, а, Эвбулид? — с болью в глазах посмотрела она на мужа.

— Не знаю, — подумав, пожал плечами тот и быстро добавил: — Но Квинт не такой!

— Может быть. Но соседи говорят, что его мельница готова вот–вот развалиться.

— Молчи, женщина! — скорее по древней традиции, чем со зла одернул жену Эвбулид. — Ты еще будешь вспоминать его имя в своих молитвах и обетах!

— Да я хоть сейчас дам обет молчать целый месяц, лишь бы этот Квинт сегодня покинул Афины и забрал у нас все, что дал! Ведь на этой мельнице всего один раб… И к тому же совсем слепой!

— Да, он слеп, — согласился Эвбулид. — Но дело свое знает лучше всех зрячих мельников Афин, вместе взятых!

Он вспомнил свое первое посещение мельницы, тягостное чувство при виде ее покосившихся стен и уверенные слова Квинта: «При хорошем старании на этом месте через пять лет можно выстроить целый дворец из мрамора!»

Эвбулид привлек к себе Гедиту, успокаивающе сказал:

— Поверь, этому старому мельнику нужно двух, самое большое — трех хороших рабов в подмогу. И тогда мельница будет приносить огромный доход! Нам хватит денег для того, чтобы расплатиться с Квинтом и самим жить в достатке!

— А как это — в достатке, отец? — воскликнул Диокл.

Эвбулид мечтательно прищурился:

— А чтобы не ворочаться по ночам от мысли, что твоей матери придется наниматься на рабскую работу или идти в кормилицы, как это сделала жена нашего соседа Демофонта. Что тебе надо становиться позолотчиком шлемов или резчиком гемм, потому что в доме кончились деньги и неоткуда их взять. Нет, сын! Уж лучше самому носить позолоченный шлем и видеть такую гемму готовой — в перстне у себя на пальце! Словом, жить надо для того — чтобы жить! И жить — достойно!

— Можно подумать, ты только что вернулся с философского спора у Пестрой стои!.. — проворчала Гедита.

— Нет, так я думал всегда! Этот главный вопрос, касающийся смысла жизни, мною решен раз и навсегда. И никто, ничто на свете не заставит меня изменить этого мнения! А теперь — и подавно! Верно, Диокл?

— А… как же совесть? — покосившись на Гедиту, уточнил тот.

— Что? — не понял Эвбулид.

— Совесть! — обвел руками неопределенный круг Диокл и пояснил: — Мама говорит, что самое главное в жизни — жить по совести!

— Это само собой разумеется! — важно кивнул Эвбулид и нравоучительно поднял указательный палец. — Добродетель торжествует и на земле, и даже после жизни. Все злодеи обречены на вечные мучения в мрачном царстве Аида!

— А все добрые будут там жить в достатке и счастье?

— Н–нет… — слегка запнулся Эвбулид. — Они тоже обречены на вечные страдания, но… не так, как злодеи! — тут же добавил он.

— У–у! Разве это справедливо?

— Ничего не поделаешь, так определили для нас, смертных, сами боги!

— Ну, нет! Тогда я уж лучше хорошо поживу в этой жизни! Я сам буду носить позолоченный шлем и золотой перстень с самой красивой геммой! — закричал Диокл, не сводя с серебра загоревшихся глаз.

— И это будет справедливо, ведь ты — свободнорожденный! — торопливо кивнул Эвбулид, обрадованный сменой темы, неразрешимой даже для лучших умов Эллады. Иное дело — разговор о том, как следует жить. Он с детства привык, как и все афиняне, с презрением смотреть на любой труд. И, проводя все дни в развлечениях и степенных беседах, был уверен, что труд — это удел рабов, а его долг — развивать свой ум и поддерживать в бодрости тело, чтобы быть достойным гражданином Афин…

— Двести пятьдесят тетрадрахм, или десять мин! — наконец, провозгласил он, бережно похлопал кошель по вздувшемуся боку и высыпал оставшиеся в ларце монеты прямо на стол: — А эти полторы мины нам на безбедную жизнь и на то, чтобы достойно угостить сегодня ужином Квинта Пропорция, да хранит его Геркулес!

— Геракл! — укоризненно поправила мужа Гедита. — С тех пор, как в Афинах появился этот Пропорций, ты даже наших богов стал называть по–римски, и они отняли у меня покой. Эвбулид, прошу тебя, одумайся! Открой глаза! Мельница, целая гора драхм — чем мы станем расплачиваться с ним? Говорят, он берет очень высокие проценты!