Выходя из комнаты, она почти ласково провела рукой по его спине.

— Ты мне не веришь, Лу? — вполне миролюбиво осведомилась она.

— Хотел бы верить.

Уже на пороге она пожала плечами:

— Тогда просто верь мне, и все. И больше от тебя ничего не требуется.

Она лениво-благодушной походкой поднялась по лестнице. И хотя лица ее он в ту минуту не видел, он нисколько не сомневался, что она улыбалась с таким же ленивым благодушием, под стать походке.

Он бросился к камину и, присев на корточки, круговыми движениями быстро провел руками по кирпичам. На черной обожженной поверхности лежал хрупкий комок бумажного пепла, очень маленький, такой, что и в кулаке не сожмешь. Он повернул единственный кусочек, не тронутый пламенем, сохранившийся, возможно, потому, что его до последнего мгновения держали пальцами. Это был нижний уголок, треугольник, образованный двумя прямыми сторонами и неровной обгоревшей линией.

На нем было написано одно-единственное слово — «Билли». И даже его подпортил огонь. На верхнем изгибе буквы «Б» красовался коричневый ожог.

В течение последующих пяти дней — ничего. На почту она больше не ходила. За письменным столом больше не сидела. Писем не посылала и не получала. Что было сказано, то было сказано, а правду о том, что произошло, знал только камин.

В последующие пять дней она даже не выходила на прогулки, сидела дома. Замкнувшись в себе, с самодовольным видом слонялась по комнатам. Словно чего-то выжидала. Выжидала, когда пройдет определенный срок. Когда пройдет пять дней.

Потом, на пятый день, ни слова не сказав, она распахнула дверь своей комнаты, перед тем надолго закрытую, и предстала перед ним в полном облачении. Она давно уже не одевалась и не прихорашивалась с таким старанием. На волосах ее были видны изгибы, оставшиеся после горячих щипцов, которыми она пользовалась для завивки. Губы ее были не просто подкрашенными, а откровенно красными. Словно она желала соответствовать какому-то другому стандарту, отличному от его собственного. Румяна выглядели не естественным образом, а именно как румяна. Запах цветочных духов был таким резким, что вызывал чуть ли не головную боль; к этому он тоже не привык.

Она собралась уходить. Не удовольствовавшись тем, какие выводы он сделал из ее появления, она подтвердила это словами. Словно хотела устранить возможное недопонимание.

— Я ухожу, — заявила она. — Скоро вернусь.

Он не спросил куда.

Это было около трех часов дня.

В пять часов она еще не вернулась. И ни в шесть. Ни в семь.

Стемнело, он зажег лампы, и они прогорели до восьми. Ее еще не было.

Он знал, что она его не бросила, что она вернется. Этого он почему-то не боялся. Каким-то образом он понял это по тому, как она ушла, как открыто, вызывающе она себя держала. Если бы она не собиралась возвращаться, она скрылась бы потихоньку, и он вообще не заметил бы ее исчезновения.

Один раз он подошел к ящику ее комода и достал из дальнего угла деревянную шкатулку, в которой она держала свои украшения. Здесь она оставила обручальное кольцо. Здесь же был и бриллиант, который он подарил ей в Новом Орлеане в день прибытия.

Нет, она его не бросила, она вернется. Просто она вышла прогуляться без обручального кольца.

Ближе к девяти за дверью раздался шум. Не оттого, что ее открыли, а оттого, что кто-то безуспешно пытался это сделать.

Он вышел в прихожую посмотреть. Посмотреть, почему она не заходит, поскольку теперь он знал, что это она.

Она стояла на пороге, оперевшись спиной о дверной косяк. Очевидно, чтобы передохнуть. Или оставив попытки преодолеть оставшуюся часть пути, как слишком трудную для нее задачу.

— Ты больна, Бонни? — озабоченно спросил он, без излишней поспешности приближаясь к ней. Скорее с укоризненным видом, но сохраняя достоинство.

Она рассмеялась. Презрительным отрывистым смешком, обращаясь не к нему, а к какому-то своему неведомому второму «я».

— Я так и знала, что ты меня об этом спросишь.

Теперь он вплотную приблизился к ней.

Запах цветочных духов изменился, словно выветрившись от долгого хранения, он заметно отдавал спиртом.

— Нет, я не больна, — вызывающе сказала она в ответ.

— Заходи в дом. Тебе помочь?

Отмахнувшись от предложенной ей руки, она прошла мимо. Походка ее казалась неестественной. Достаточно твердой, но эта твердость давалась ей с трудом. Как будто она говорила: «Посмотри, как у меня хорошо получается». Она напоминала механическую куклу, которую завели и пустили по комнате.

— И не пьяна, — вдруг заявила она.

Выглянув сначала за порог, он закрыл дверь. Снаружи никого не было.

— Я и не говорил, что ты пьяна.

— Нет, но подумал.

Она ждала от него ответа, но ответа не последовало. Что бы он ни сказал, в равной степени вызвало бы у нее раздражение, будь то возражение или согласие. Она пребывала в воинственном расположении духа, настроилась на ссору. Чем вызван был такой настрой, он сказать не мог.

— Я никогда не бываю пьяной, — объявила она, обернувшись на пороге гостиной. — Я в жизни никогда не напивалась.