В Казани Алексей почувствовал на себе сильную руку империи, которая приказывала ему (и всей интеллигенции) «не озорничать». Это простодушно выразила деревенская девочка в романе «Жизнь Клима Самгина»: «Зачем вы озорничаете?»

Алеша Пешков после попытки самоубийства именно «озорничал». Скорее всего, в Феодоровском монастыре Церковь искала последней возможности контакта с ним и, как знать, окажись на его пути другие священники, сложись иначе некоторые обстоятельства, и из Пешкова выскочил бы его «черт».

Возможно, он даже стал бы монахом. Хотя — навряд ли.

Из «Практического руководства при отправлении приходских треб» священника отца Н. Сильченкова читаем «Правила о епитимии»: «Все люди светского звания, присуждаемые к церковному покаянию, проходят сие покаяние под надзором духовных их отцов, исключая тех епитимийцев, прохождение которыми епитимии на месте оказалось безуспешным и которые посему подлежат заключению в монастыри».

Вот о чем Пешкова «упрашивали» в монастыре. Понести монастырское покаяние. Искупить двойной грех: попытку наложения на себя рук и неприличный поступок в отношении священника. Вот почему он пригрозил им, что повесится «на ограде монастыря». Если они его запрут.

Пешков отделался малым из возможных наказаний. Скорее всего, его отлучили от Церкви (то есть наложили епитимью, состоящую во временном отлучении от причастия Святых Таин) действительно на четыре года, как сказал ему об этом при его венчании с Е. П. Волжиной самарский батюшка.

Согласно «Правилам о епитимии» это церковное наказание назначается «отступникам от веры, судя по обстоятельствам, побудившим их на то». «От 4 лет до самой смерти».

Все гражданские права у Пешкова сохранялись. Через восемь лет, венчаясь в Самарском храме с Екатериной Павловной Волжиной, он формально вернулся в лоно Православной церкви. И никогда потом Церковь не отлучала его, как отлучила Толстого до самой смерти или до раскаяния, ибо великий писатель «явно пред всеми отрекся от вскормившей и воспитавшей его Матери, Церкви Православной, и посвятил свою литературную деятельность и данный ему от Бога талант на распространение в народе учений, противных Христу и Церкви, и на истребление в умах и сердцах людей веры отеческой, веры православной, которая утвердила вселенную, которою жили и спасались наши предки и которою доселе держалась и крепка была Русь святая» (из «Определения Святейшего Синода от 20–23 февраля 1901 г. № 557 с посланием верным чадам Православной Греко-Российской Церкви о графе Льве Толстом»).

Казалось бы, в сравнении с отлучением Толстого вопрос о временном отлучении молодого Пешкова маловажный.

Но это не так. В 1888 году будущий великий писатель сделал окончательный выбор. Отныне он жил вне церковных стен. Не «возле церковных стен», как Василий Розанов, а вне их. Это было его добровольное «отлучение» — навсегда. Что это означало в духовном плане? Об этом пишет священномученик Владимир (Богоявленский), митрополит Киевский и Галицкий в книге «Об анафеме или церковном отлучении»: «Внутренняя сущность последнего (отлучения. — П. Б.) состоит в том, что оно подвергает грешника, и без того разобщенного с Богом, еще большей опасности и к одному его несчастию прилагает новое несчастие. Ибо оно лишает человека той помощи и благодати, которые Церковь предлагает всем своим собратьям. Оно отнимает у него те блага и преимущества, которые приобретены им в Таинстве св. Крещения. Оно совсем отсекает его от церковного организма. Для отлученного чужды и недействительны уже заслуги и ходатайства святых, молитвы и добрые дела верующих… Он исключительно предоставлен самому себе и, лишенный благодатных средств, всегда присущих Церкви, без опоры и помощи, без защиты и обороны, предан во власть лукавого. Таково по своему свойству наказание отлучения, наказание, поистине, тяжкое и страшное. Будучи наложено на земле, оно не слагается и на небе; начавшись во времени, оно продолжается вечно».

«Затерянный среди пустынь вселенной, один на маленьком куске земли, несущемся с неуловимой быстротою куда-то в глубь безмерного пространства, терзаемый мучительным вопросом — зачем он существует? — он мужественно движется — вперед! И — выше! — по пути к победам над всеми тайнами земли и неба» (Горький. «Человек»).

В 1888 году «человек» Алексей Пешков сделал свой выбор. В пользу одиночества и трагедии. А Русская православная церковь лишилась необыкновенно талантливого молодого собрата, будущего знаменитого писателя, «властителя дум» и строителя новой культуры. И в этом была ее драма тоже. Драма раскола старой Церкви и новой культуры. Церкви и интеллигенции.

Не об этом ли думал профессор Казанской Духовной академии Алексей Федорович Гусев, когда во время «допроса» «молчал»?

Так Васька Буслаев, которого автор называет «хвастливым», предлагает Богу Землю, «изукрашенную» Васькой, и тотчас отказывается делать этот щедрый подарок. Но ведь здесь очевидное противоречие! Если Бог существует, то Земля — это дар Божий. И если она «зелено на солнышке горит», то уж верно не благодаря Васькиным трудам. Дело Васькиных рук — сады и церкви. Но сады без божьих тварей, пчел, шмелей, не дадут урожая. Плодородие земли, конечно, может быть и результатом человеческих стараний. Но «что-то» не берется из «ничего», и если, как говорит Васька, Бог Землю «камнем пустил в небеса», то откуда взялись почва и влага?

Для чего люди возводят храмы? Чтобы славить Господа! А Васька строит церкви как будто для того, чтоб Бога попрекнуть.

Вот, мол, какими прекрасными, славящими Тебя храмами я «изукрасил» Землю, которую Ты «пустил камнем в небеса»! Но это же парадокс! За что Васька славил Бога?!

Вообще, в поведении Васьки, на которого сам Горький посматривает хитро и со стороны (его, на наш взгляд, интересует не столько «хвастовство» Васьки, сколько реакция на это Бога), есть что-то от манеры пьяного распоясавшегося мужичка или мастерового. Почему-то представляется, что во время этого монолога Васька должен приплясывать, хлопать себя по ляжкам и пяткам, а Бог — взирать на это зрелище с печалью. Потому что Васька тоже Его Творение. Творение бросает вызов Творцу, а Творцу нечего ответить, как нечего ответить отцу, которого сын обвиняет в своем рождении и предлагает вернуть ему себя.