Но эти мысли, придя в голову Ивану ещё более усилили в нём решимость: принимать не велено деловые бумаги, а если это не деловое и такого сорта письмо, за которое спасибо скажут, что принял, а не отослал?

Под влиянием этой мысли Балакирев спросил камер-юнкера:

— Уверены ли вы, однако, что это прямо к государыне следует?

— Да, как же… Если её высочество решительно отдала мне повеление доставить его, даже лично, государыне… и повторить, без свидетелей, наказанное мне передать одной её величеству.

— Последнее немыслимо… Вы знаете, что удостоить личной аудиенции зависит вполне от расположения государыни. Я могу передать, пожалуй, только письмо. А если спросят, как оно сюда попало, я должен буду сказать — сославшись на вас, господин Дитрихс, — что мне именно говорено: что это родственное, а не деловое сообщение её высочества.

Дитрихс наклонением головы подтвердил точность услышанного.

Балакирев оставил обоих немцев, вступив во внутренний коридор и тщательно притворив за собою дверь.

Никого не было ни в коридоре, ни в двух первых комнатах её величества. Постояв в первой из них и не слыша никакого звука вокруг, Балакирев подумал, что никого нет… Государыня вышла, может быть, к цесаревнам; а женщины её величества — по своим комнатам. Последнее было и действительно так. Считая апартамент государыни пустым, Балакирев влетел в опочивальню, и ноги его как бы примёрзли к полу. Государыня лежала в шлафроке на диване и прямо смотрела на вошедшего.

Видя смятение, овладевшее верным слугой, её величество тихо сказала ему:

— Там никого нет?

— Н-нет! — едва вымолвил Балакирев, пересиливая своё смятение.

— Что же ты, голубчик, так переполошился? — милостиво обратилась монархиня, желая ободрить растерявшегося.

— Ваше величество, простите мою оплошность… что я осмелился войти… все тихо… никого нет… Вот письмо к вашему величеству… посланный умолял немедленно передать. Как ему наказано…

— От кого? — кротко спросила её величество.

— От государыни царевны и герцогини Курляндской, Анны Ивановны.

— Что же она пишет? Садись, читай.

— Может, писано тут, ваше величество, что-либо, что нашему брату не след знать? — почтительно доложил Иван Балакирев, не приступая к вскрытию куверта.

— Ты верность мне доказал. Тайна, если бы и была, тебе может быть доверена без опаски. Ты не предашь меня, неправда ли? Да с царевною у нас нет особенных тайн.

Иван всё ещё держал куверт в руках. Государыня сломила печать сама, вынула из куверта письмо, развернула его и, подавая, взяла за руку Балакирева и усадила на табурет, примолвив для одобрения:

— Оправься же и будь покоен. Я тебя ни на кого не променяю.

Балакирев сел и начал читать:

— «Всемилостивая государыня матушка-тётушка. Уведомляю ваше величество, что по милости Всевышнего, получив скорбное известие о кончине государя батюшки-дядюшки, во-первых, оплакала я сию слёзную потерю нашу, но утешаюся, что Бог оставляет нам неключимым на радость и во утешение Ваше императорское величество. Соизвольте, государыня матушка-тётушка, покорную вашу племянницу Анну восприяти в вашу непременную милость и щадение, продолжая вашу милость неизменно к почтительнейшей услужнице вашей. Не откажите, премилостивая государыня-тётушка, выслушать от нашего камер-юнкера Ивана Эрнста Бирона [34] те словеса, кои мы наказали ему одной вам, милостивейшая государыня матушка-тётушка, пересказать устно. И не откажитесь принять материнское участие в том деле, которое вы от него, нашего камер-юнкера, услышать изволите, и вспомогите, родственно и дружебно, елико вам Господь Бог на душу положит…»

— Тут что-то есть особенное, — промолвила про себя Екатерина. — Почему племянница не писала, а на словах хочет, чтоб нам передали?! Да и кто такой этот посланец?

— Камер-юнкер, ваше величество, здесь… в приёмной. Прикажете позвать?

— Как ты думаешь? Тут не жалоба кроется на кого-нибудь из близких к нам? Аннушка всё жалуется на Бестужева. А я не могу терпеть этих жалоб через третье лицо… по поводу Бог знает откуда переданных слухов.

И государыня, под впечатлением пробуждённого негодования, не шутя начала было волноваться, подразумевая в сообщении смысл очень далёкий от того, который желала передать ей герцогиня Курляндская чрез своего посланного. Балакирев, понимая, что возбуждённое неприятное чувство может расстроить добрую и благорасположенную ко всем государыню, осмелился доложить, что в прочитанном по повелению её величества письме герцогини, скорее всего, намёк на обстоятельство очень субтильное, которое касается самой царевны-вдовы. Иначе не стала бы она передавать его с очей на очи, только её императорскому величеству.

— Какое же, ты думаешь, суптильное… обстоятельство то? — милостиво спросила государыня. — И насчёт чего?.. Привязанности какой или союза разве с кем? — в раздумье, вслух, молвила государыня, ещё переспросив Балакирева: — Посланец-то племянницын каков из себя? Приличен?

— Да, ваше величество, учтивый, как следует… курляндчики эти кавалеры изрядные, и, как видно, посланец в милости у её высочества находится, коли доверено словесно высказать… такое дело.

Любопытство её величества было сильно затронуто объяснением Балакирева, и, подумав ещё, она сказала: