Лицо Екатерины I снова покрылось облаком мрачного подозрения. Перед её мыслью не только выяснилась теперь справедливость представлений Ильиничны о неудобстве секретного надзора, но и Ушаков явно показывался вредным человеком. Странное, поразившее всех дам за обедом у князя Меньшикова поведение Ушакова тоже припоминалось теперь её величеству, возбуждая разные подозрения. Государыня задумалась.

Княгиня Аграфена Петровна и Ильинична тоже молчали, по выражению лица её величества судя, что в добром сердце Екатерины Алексеевны происходила борьба, направление и исход которой трудно было предвидеть. Но скорее всего можно было ожидать взрыва гнева, не разбирающего, как Божий гром, жертв своей ярости. А это расположило умных женщин самих присмиреть, чтобы не подать никакого повода к вспышке. Лицо императрицы горело, и глаза метали искры. Екатерине в это время представилось очень многое, невыгодное для людей, к которым она чувствовала симпатию. Прежде же всего, князь Меньшиков представился ей человеком, все побуждения которого были своекорыстны, а пути, выбираемые им для достижения желаний, ещё более способны оттолкнуть от него даже людей, питавших к нему сочувствие. Вопрос же о том, способен ли он быть признательным, разрешался в отрицательном смысле; так что государыня невольно содрогнулась. Услуги, оказанные князем, бледнели всё более и более. Екатерине I даже захотелось так поставить себя со светлейшим, чтобы он мог держаться лишь в пределах почтительной покорности и исполнения даваемых приказаний, без всяких советов и предложений.

Мало-помалу мысли монархини принимали всё более мрачное настроение. От князя Меньшикова они перенеслись на Анисью Кирилловну, и государыня была тем больше раздражена её поведением, что до того времени она была, можно сказать, самою приближённою к ней особою, заменяла секретаря и была нянькою дочерей её. Отчего тогда она не проявляла такого корыстолюбия? Какую цель имели распускатели лживых слухов? Вот вопросы, которые волновали Екатерину и которые она не могла разрешить. Наконец она выразила своё недоумение в следующих словах:

— Никак в толк не возьму — что этих мерзавцев заставляет под меня подыскиваться, подкупая даже мою прислугу на шпионство?

Княгиня Аграфена Петровна, давно и внимательно следившая за переменою в лице её величества, услыхав вопрос, подумала, что он обращён прямо к ней, и поспешила ответить:

— Честолюбцы эти узнаваемым ими нелепостям дают огласку, распуская их в народ посредством подмётных писём…

— Что?! Подмётных писем! Так старый чёрт Толстой и Головкин с зятем мне должны будут ответить за эти письма! О! Теперь я все понимаю… Попались! Сами, мерзавцы, дают против себя оружие… Княгиня Аграфена Петровна, перескажи мне, кто Анисью-то собирался слушать: граф Пётр Андреич, Гаврила Иваныч и Павел Иваныч? А других ещё не знаешь ты в согласии с ними?

— Не знаю, ваше величество.

— Что же они думают сделать, смущая народ подмётными письмами?

— Добиться, вероятно, заполучения в свои руки всей власти, которая теперь, как они думают, в одних руках князя Меньшикова…

— Неправда, что в его одних руках… Я спрошу тебя, разве князь без меня или без того, что я ему скажу, своею властью делает что-нибудь или распоряжается от своего имени?

— Кто же это знает, ваше величество… Мы не знаем ни того, что он себе дозволяет, ни того, что вы ему приказываете.

— По военной коллегии разве? — задала себе вопрос государыня. — Да ведь и всякий президент коллегии по своей воле может так же распоряжаться. Зависть, значит, одна может выдумать такие наветы на нужного мне человека! Ну, скажи мне ещё, княгиня… Я знаю, ты умница и мне доказала свою преданность… что бы ты сделала на моём месте ввиду этих искательств и подыскиваний одних под других, ближайших слуг моих?

— Ваше величество, вы имеете возможность дать заметить, что вам известны эти недостойные деяния виноватых, и, наверное, они удержатся от дальнейших распрей и смут, — отвечала княгиня Волконская.

— А если это не поможет?

— Предать суду зачинщиков смут.

— Но, я думаю, надобно прежде добиться их признания: зачем они это делали и чего добивались? Не может же быть, чтобы только зависть одного к другому была поводом за мной, не трогающей их, шпионить? Тут другая причина!

— Желание управлять или распоряжаться источником силы…

— Как ты сказала, княгиня?

— Распоряжаться источником силы…

— То есть кем же это? Объяснись проще, пожалуйста…

— Своевольничать и других заставлять делать по-своему, надеясь на своё значение… при особе вашего величества…

— Ну, этого никому от меня не добиться… и князь Меньшиков не простирает, я думаю, так далеко своего своевольства?! Я никому не позволяю… управлять… собою…

— Вероятно, эти люди по-своему думают… проводить ваше величество ложными представлениями и заявлениями…

— Да разве можно так безбожно и так явно меня обмануть, чтобы я не поняла козней? — с горечью в голосе вымолвила государыня.

— Да ещё как можно-то, ваше величество, — дерзко ответила Ильинична, — недалеко ходить за примерами… Вот вам представился Ушаков самым преданным слугою и способным всё открыть — кто и почему писал и распространял хотя бы те самые подмётные письма… только потребовал полномочии… ваше величество согласились, неограниченно ему доверившись, поручить, как надо, разыскивать, и что же? Ничего он не открыл и не разыскал — я все ведь слушала, — а только вздумал вашего же шута, шпиона для других, сделать своим шпионом…

— Это правда, — подтвердила княгиня Аграфена Петровна.

— Мало того, я полагаю, ваше величество, что и Толстого, и Ягужинского он старался сперва только напугать, чтобы сделать своими орудиями… Или они его закружили… потому что похитрей; а дело розыска ведь не подвинулось.

— Да, как угодно, ваше величество, — опять вмешалась Ильинична и не без злобы произнесла, упирая на каждое слово: — А уж Андрей-от Иваныч, и не знаю я, как смело вас думает морочить; хоть бы и этим самым наказом-от своим, шуту…