Не только он, но и Мин думала сейчас о его капитале. Она сожалела о том, что произошло в Шенли, а также о том, что дядя нажил свое богатство и собирается оставить его ей. Оно встало между ней и ее любовью. Но она не видела, что можно тут изменить.

Вернувшись домой, дядя Альберт тактично не напоминал ей о событиях этого дня. Он пригласил Мин в кино, но она отказалась, сказав, что хочет пораньше лечь спать. Дядю тревожила ее бледность, расстроенный вид, а еще больше — заявление, что она просит его поскорее узнать насчет билетов в Австралию.

— Ты на самом деле не хочешь покупать имение в Шенли? — спросил он с сомнением.

— Нет! — покачала она головой. Потом добавила с милой детской непосредственностью: — Прошу простить, если я своими капризами создала вам сложности. Постарайтесь понять и простить.

Он воспользовался случаем:

— Конечно, теперь будут сложности с адвокатами. Все почти закончено. Правда, сделка в силу не вступила, пока нет обмена контрактами. Но есть еще данное слово. Отступать не дело. Да и для молодого человека удар.

Мин, покраснев, опустила голову.

— Вот это и волнует меня, — сказала она тихо.

— Может, ты еще как следует подумаешь на ночь об этом?

— Все это нехорошо, но я все же хочу уехать в Австралию, — пробормотала она.

Тем и кончился разговор. Но позже дядя Альберт случайно услышал, как Мин говорила по телефону с какой-то миссис Тренч. Говорила она с трудом, сбивчиво:

— Я не хочу его больше видеть… я ошиблась. Нет, мне не следовало, вы не правы… Он меня не хочет… не надо было тайно покупать дом. Я была глупой…

Дядя Альберт шел пожелать ей доброй ночи, но сейчас стоял под дверью и, не стесняясь, подслушивал. Ведь это касалось Мин, а потому было очень важно для него. Наступила пауза, видно, говорила миссис Тренч. Он вспомнил, что она — доверенное лицо Джулиана. Потом — снова Мин:

— Нет, он переменился. Он совсем другой. Мне кажется, что есть какое-то объяснение и оно в том, что я все же нравлюсь ему. Но нельзя же вешаться ему на шею… Я больше не могу. Я попросила дядю увезти меня в другое полушарие.

Потом снова молчание, нарушаемое только подавленными всхлипываниями, и снова она заговорила:

— Нет, пожалуйста, не говорите ему. Я не хочу, чтобы он знал, что я волнуюсь. Думаю, я сделаю правильно, если снова убегу, но уже навсегда. Навсегда. Надеюсь, он найдет счастье. Он не хочет его со мной.

Потом были слова прощания, обещание увидеться с Тренч перед отъездом, просьба ничего не передавать Джулиану.

Потом Мин положила трубку, а дядя виновато и тихонько ушел к себе. Ему надо было узнать, что с ребенком все в порядке. Но так не было. Конечно, она помешана на этом парне. Уходя, он услышал, что она плачет. Господи, надо же иметь такую силу переживаний! Только молодые на это способны. Старшие лучше сдерживают свои чувства, они у них не столь разрушительны. А некоторые вовсе не знают таких переживаний. Правда, думал он, немногим дано чувствовать, как Мин, к добру это или к худу, трудно сказать. Но он был полон решимости не допустить худа для любимой племянницы. Он сел в кресло и сидел с нечитаной газетой, пока все не затихло. Он подкрался к ее двери, но, ничего не услышав, решил, что она наконец заснула.

Следующий день Мин назвала «черным понедельником», и он для нее был мрачным с самого начала. Она плакала, пока не заснула, а потом проснулась чуть свет со страшной головной болью, приняла аспирин и снова заснула. На этот раз она проснулась, услышав из-за двери голос дяди Альберта:

— Мин! Проснулась, милая? Тебя к телефону.

Она села в постели, еще не совсем придя в себя. Боже, как болит голова!

— Кто спрашивает меня, дядя?

После некоторого колебания Спрингер ответил:

— Детка, это Джулиан Беррисфорд.

У Мин замерло сердце, она напряглась:

— Чего он хочет?

— Говорит, сказать тебе пару слов. Это о… вчерашнем.

— Я не хочу говорить с ним. Не хочу это обсуждать.

— Но, Мин, он выражает сожаление и хочет кое-что сказать.

— Не хочу разговаривать, — сказала Мин, которая, проплакав большую часть ночи, все же была полна решимости порвать отношения с Джулианом. — Если он извиняется за то, что вчера был таким противным, скажите, что я принимаю извинения и благодарю за звонок, но думаю, будет лучше, если мы с ним больше не будем общаться, лучше для всех.

— Я думаю, ты ошибаешься, дорогая, и не понимаешь сама, что говоришь. Но я передам ему это.

Мин снова легла. Она боялась, что сейчас заплачет. Не имело смысла разговаривать с Джулианом, начинать все сначала, слишком опасно это было для нее. Нельзя допускать новых ошибок. Она была унижена, предложив ему свою любовь, которую он отверг. Он ясно дал понять, что она не нужна ему ни как жена, ни как соседка. Если он позвонил сегодня, чтобы принести извинения, это мило с его стороны, но ей не нужно. Если он ее не любит, то ей от него ничего не надо.