А потом он сказал себе, что и не хочет этого. Впечатления от визита начали тускнеть, и страсти улеглись. На следующий день он и вовсе пришел в себя, и если и вспоминал об этой посторонней женщине и ее доме, то как о чем-то неприятном, холодном и чуждом, словно она была и не женщиной вовсе, а какой-то нежитью, использующей людей для своих холодных, нечеловеческих целей.

С приходом вечера он поиграл с Анной, после чего остался вдвоем с женой. Она шила. Он сидел неподвижно, курил, а в душе у него все кипело. Он чувствовал исходившую от жены тишину — тихая фигура с тихой темноволосой головкой, склонившейся над шитьем. Тишина давила. Картина эта казалась ему чересчур мирной. Хотелось разрушить стены, и пусть в дом ворвется ночь и уничтожит эту неуязвимость жены, эту ее тихую защищенность, и воздух не будет таким затхлым, душным. Жена сидит так, как будто его не существует, она пребывает в своем отдельном мире — тихом, защищенном, незаметном — и не замечает никого, кроме себя! И от него она словно отгородилась.

Он встал, хотел уйти. Не мог он дольше выносить такую неподвижность. Надо вырваться из этой давящей отгороженности, от этого наваждения в женском облике.

Жена подняла голову и взглянула на него.

— Уходишь? — спросила она.

Опустив глаза, он встретился с ней взглядом. Глаза ее были темнее самой черной черноты, темнее и бездоннее. Он почувствовал, что отступает под этим взглядом, обращается в бегство, а глаза преследуют, пригвождают к месту.

— Я просто в Коссетей собрался, — сказал он. Она все еще не сводила с него глаз.

— А зачем? — спросила она.

Сердце у него заколотилось, и он медленно опустился в кресло.

— Да так, ни за чем особенным, — сказал он и машинально принялся набивать трубку.

— Почему ты уходишь так часто? — спросила она.

— Но ведь я тебе не нужен, — ответил он. Она помолчала.

— Ты больше не хочешь быть со мной, — сказала она. Он изумился. Как это она узнала правду? Он считал, что держит это в тайне.

— Вот еще! — сказал он.

— Ищешь себе другое занятие, — сказала она.

Он не отозвался. «Неужели?» — спрашивал он себя.

— Не надо требовать к себе особого внимания, — сказала она. — Ты же не ребенок.

— Я не в обиде, — сказал он. Но он знал, что это не так.

— Думаешь, что не получаешь своего, — сказала она.

— Как это?

— Думаешь, что недополучаешь от меня. Но разве ты меня понимаешь? Разве сделал хоть что-то, чтобы добиться моей любви?

Он был ошарашен.

— Я не говорил никогда, что чего-то недополучаю, — ответил он. — И я не знал, что тебе надо, чтобы я добивался твоей любви. Тебе этого надо?

— Из-за тебя мы плохо живем в последнее время. Ты безучастный. Не хочешь сделать так, чтобы я испытывала желание.

— А ты не хочешь сделать так, чтобы я испытывал желание. — Наступило молчание. Они были как чужие.

— Тебе нужна другая женщина?

Он вытаращил глаза, не понимая, на каком он свете. Да как она может, она, его жена, говорить такие вещи? Но вот она сидит перед ним — маленькая, чужая, независимая. Он заподозрил даже, что она считает себя его женой лишь настолько, насколько простирается их согласие. А значит, она не считает себя его женой. Во всяком случае, она посмела допустить, что ему нужна другая женщина. Перед ним разверзлась пропасть, открылась пустота.

— Нет, — медленно проговорил он. — Зачем мне другая женщина?

— Ну, брату же твоему понадобилась.

Он помолчал, пристыженный.

— И при чем тут она? Мне она не понравилась.

— Понравилась, — упорствовала она.

Пораженный, он глядел на свою жену, с такой безжалостной черствостью читавшую в его душе. Он возмутился. Какое право она имеет ему это говорить?! Она его жена, зачем она говорит с ним как с чужим!

— Не понравилась, — сказал он. — И никакой женщины мне не нужно.

— Неправда. Ты бы хотел быть на месте Альфреда.

Он промолчал, сердитый, расстроенный. Она сильно удивила его. О посещении дома в Уэрксворте он ей рассказал коротко и, как он думал, бесстрастно.

А она сидела, обратив к нему свое странное темное лицо, следя за ним глазами, оценивая, непонятная, непостижимая. Он весь ощетинился. Опять ему противостояла неизвестность, и неизвестность агрессивная. Неужто же он должен смириться, согласиться, что жена права? Инстинктивно он бунтовал против этого.

— Зачем тебе понадобилась другая, а не я? — спросила она.

В груди его бушевала буря.

— Это не так, — сказал он.

— Зачем? — повторила она. — Зачем ты решил меня отвергнуть?

И внезапно, как вспышка, он понял ее одиночество, увидел ее — брошенную, не уверенную в себе. Раньше она казалась ему такой непререкаемо самоуверенной, самодовольной, ни в чем не нуждающейся, полностью исключившей его из своей жизни. Неужели ей что-то надо?