Послышались восклицания стоявших у окна — это проехала карета жениха.

— Папа, где твой цилиндр и твои перчатки? — вскрикнула невеста, топнув ножкой в белой туфельке и блестя глазами сквозь фату.

Он принялся шарить вокруг, растрепав волосы. Все отъехали — оставались лишь невеста с отцом. Он был готов — красный, растерянный. Взволнованная Тилли подпрыгивала на крыльце, ожидая, чтобы открыть дверь невесте. Служанка обошла вокруг Анны, которая спросила:

— Ну, как я выгляжу?

Она готова. Она гордо вскидывает голову, чувствуя себя королевой. Резким движением манит к себе отца:

— Подойди!

Он подходит. Очень легко она берет его под руку и, держа над собой, как душ, цветочный ливень, с непередаваемым изяществом и лишь слегка досадуя на отца, что тот так раскраснелся, медленно проплывает мимо трепещущей Тилли и идет по дорожке. От ворот несутся хриплые выкрики, и текучее облако пенистой белизны медленно перемещается в кабриолет.

Отец ее видит тонкую щиколотку и ступню на подножке кабриолета — какая детская ножка! Сердце его сжимается от нежности. Но она замечает только себя — в таком она упоении от собственной красоты. Всю дорогу она горит восторгом блаженства оттого, что все это так прекрасно. Она заботливо оглядывает свой букет: белые розы, ландыши, туберозы и ветви адиантума — пышный букет ниспадает каскадом.

Отец сидит в смущении от этой необычности, сердце его переполнено и сжимается, в мыслях смятение.

Церковь в рождественском убранстве — в темно-зеленой хвое, как холодные снежинки, белые цветы. Он растерянно идет к алтарю. Сколько лет прошло с его собственной свадьбы? Он не совсем понимает, зачем он здесь — не сам ли он будет венчаться? Его беспокоит, что от него чего-то ждут, а чего — он не знает. Он видит шляпку жены и удивляется, почему не она стоит сейчас рядом с ним.

Они стоят перед алтарем. Взгляд его устремлен на восточное окно церкви, оно ярко горит лиловатой синевой; темная синева с примесью алого, золотистые цветы вкраплены в черноту и выступают из тяжкой мглы. Как живо сверкают они на черном фоне!

— Кто отдает руку этой женщины этому мужчине?

Он чувствует чье-то прикосновение. Вздрагивает.

Слова еще живы в его сознании, но звучат словно издалека.

— Я, — торопливо говорит он.

Анна опускает голову и улыбается в фату. Как же он нелеп!

Брэнгуэн все не сводит глаз с горящей синевы заалтарного витража и в смутной тоске думает: неужели ему так и не суждено постареть? Не суждено остановиться, утвердиться? Он здесь на венчании Анны? Но какое право он имеет брать на себя ответственность, выступая в качестве отца? Ведь он такой же неуверенный, неустоявшийся, каким был на своем венчании. Он и его жена. С мучительной тоской вспомнилась ему и их собственная душевная сумятица. Ему сорок пять лет. Сорок пять! Еще через пять лет ему будет пятьдесят, потом шестьдесят, семьдесят — и конец. Господи, а он еще так и не определился.

Как же постареть, обрести уверенность? Хорошо бы ощутить себя старше. Но разве есть разница между ним теперешним и тем, каким он был на свадьбе? Да, это могла быть и его свадьба — его и жены! Он чувствовал себя таким крошечным — маленькая одинокая фигурка на равнине, со всех сторон окруженной бескрайними бушующими небесами. Он и жена — две маленькие одинокие фигурки — идут по равнине, а небо вокруг блестит и грозно бушует. Когда же конец пути? И в какой стороне этот конец? Нет конца, нет предела, а есть лишь этот бушующий простор. Что ж, значит, нет старости, нет и смерти? Это же главное, в этом разгадка. И он тоскливо радовался странной радостью. Так и будут они шагать — он и жена, — как двое детей на прогулке в поле. Что вокруг прочного, кроме бескрайности неба? Вот небо прочно и не имеет конца.

А царственная синева все сияла, и сверкала, выступая из черной мглы, неизбывно пышная, великолепная. Как пышна и великолепна собственная его жизнь, алая, светло горящая, струящаяся по темным жилам его тела, и его жена, она тоже сияет и горит в отдельной своей темноте. И все это так незаконченно, бесформенно!

Раздался громкий рев органа. Присутствующие потянулись в ризницу. Там лежала исчирканная, потрепанная книга — и невеста, кокетливо приподняв фату и опершись на стол рукой, на которой застенчиво, но явственно блеснуло обручальное кольцо, поставила свою подпись — высокомерным движением, тщеславно гордясь тем, как выглядит: «Анна Тереза Ленская».

«Анна Тереза Ленская»! — что за своенравная суетная кокетка эта девчонка! Жених, очень стройный в своем черном фраке и серых панталонах, торжественный, как торжественно ступающий молодой молодцеватый кот, с серьезным видом вывел: «Уильям Брэнгуэн» — это еще куда ни шло.

— Подойди и поставь свою подпись, папа! — повелительно крикнула эта молодая нахалка.

— Томас Брэнгуэн — корявые пальцы, — пробормотал он себе под нос, ставя подпись.

Затем расписался его брат — высокий и бледный мужчина с черными бачками: «Альфред Брэнгуэн».

— Сколько еще Брэнгуэнов нам предстоит? — спросил Том — он застеснялся этого бесконечного повторения их фамилии.

А когда они вышли на солнечный свет и он увидел морозный иней, и синеву могильных плит между зарослей высокой травы, и пурпурные ягоды плюща над головой в вышине, откуда несся колокольный перезвон, увидел свисающие, неподвижные черные ветви лохматых тисов, ему показалось, что все это сон.

Гости прошли по кладбищу к каменной ограде, поднялись по ступенькам, перелезли через ограду и спустились вниз. О эта тщеславная, гордая, как павлин, вся в белом невеста на стене, протягивающая руку жениху внизу, чтобы он помог ей спуститься. Тщеславие беленьких стройных ножек, так изящно ступающих, и ее по-лебединому склоненная шея! И царственное бесстыдство, с которым она, казалось, никого не замечала — родителей, посторонних, гостей, — идя рука об руку с молодым своим мужем.