Шрифт:
III
Внутри Храма — скалы. Керубы на них крылато сидят на корточках, зорко всматриваются в кристальную сердцевину Храма. Они неподвижны и насторожены, готовы повиноваться. В Тальпиот пахнет свежевыстиранным бельем. В садах переливается дрозд. В тишине женщина закрывает руками лицо. Смерть вылизывает ей глаза теплым шершавым языком. Далеко за пустыней, чьи горы парят над востоком, утопая в наступающей ночи, в сердце морей — по дну Мертвого моря тоскует моя душа — и, наконец, разглядев ее, керубы, вдруг снимаются с места. Их крылья застилают глаза. IV
Замешательство на Котеле в Иом Киппур: японская туристка упала в обморок. Над ней склоняется медбрат, его пейсы пружинят, как елочный серпантин. Человек, отложив молитвенник, шаркает и хлопает белыми пластмассовыми креслами. Два португальца — белый и черный — подвывают, подпирая Стену: Obregado, Senhor, obregado! Накрывшись талитом, сосед тихо напевает слихот и не выдерживает — плачет. Лицо взрослого бородатого мужчины, который сейчас уйдет и никто никогда его больше не увидит, — мокрое от слез лицо сильнее веры, боли, муки, абсолютной черноты. V
Жизнь здесь стоит на краю Иудейской пустыни, испытывает искушение шагнуть в нее, раствориться в ночном небе. Красота здесь вся без остатка пронизана последним днем Творения. У Яффских ворот пойманный велосипедный вор выворачивает карманы, полные ракушек. VI
Тристрамии над Масадой зависают над пропастью, беря из ладоней туристов крошки. Мертвое море внизу — лазурный меч, которым луна обрезает космы лучей солнцу. В этой небольшой стране — размером с тело Адама — от руки до руки меняется время года. Керубы снова всматриваются в меня и видят, как пятно солнечного света расползается, исчезает. VII
Ночью две фигуры под столбом читают сны из молитв для молодого месяца; дрожат от холода и приплясывают. Белый теплый камень домов под луной кажется телом призрака. Мальчик засыпает внутри камня и видит сон моллюска, сон крупинки известняка. VIII
Незримые сады на подступах к Храму. В Армянском квартале тарахтит мопед. В садах за высоким забором, в листве, на ветвях и в кронах, спят воины последней битвы. Под Западной Стеной среди ног молящихся бродит горлица, тоскует горлом — зовет и зовет, а кого — не знает. Лохматый пес умирает на пустыре. Солнце жарит так, что даже мухи над ним обжигаются о воздух. Над псом понемногу вырастает клещевина. IX
В этом городе в полдень солнце прячется в глазной хрусталик. В этом городе смерть олива солнце роза воздух однокоренные слова. Я перекатываю на языке корень слова «закат», в раздумье. Солнце падает за карнизы, и в город вглядывается пустыня. Куст пахнет мускусной лисой, вдали хохочут сквозь слезы шакалы. В пустыне Давид настигает Авшалома, прижимает к себе, и оба плачут. Иаков поправляет под головой камень. X
Днем солнцепек затопляет пламенем вади [6] , склоны текут в мареве, в нем движешься, переливаясь. Овцы щиплют колючку. На плечи прыгают вспугнутые акриды. Вот пастух-бедуин в сандалиях из свитков Кумрана. Учитель Святости пишет и пишет и пишет мне письмо, я прочту его перед тем, как спущусь на дно, в сердцевину Афро-Аравийского разлома. 6
Вади — арабское название сухих русел рек и речных долин временных или периодических водных потоков (заполняемых, например, во время сильных ливней).
XI
Улицы Тальпиота благоухают теплой ласковой пылью. Луна за мною движется на поводке, и ночь распускает свой синий парус. Я встаю на цыпочки и ножом распарываю парус. За ним сидят керубы, я слышу их затаившееся дыханье. О, этот стремительный полет! Рассвет тлеет в золе пустыни. Прозрачный гигант спускается спать к Иордану. С моря поднимается ветерок и трогает солью губы. XII
Олива солнце роза воздух пыль горлица глоток и камень ребро и ярус мрак ступень волна хрусталик сон глубокий лик. Одетая во всё черное молодая женщина спускается из Храма. Она идет в незримый сад, но медлит, как будто что-то позабыв или услышав оклик. Оглянувшись, она всматривается в мокрое от слез лицо мужчины и остается стоять на ступенях.