Все это означало только одно: несколько дней назад, в развалинах, я читал письма Блума, обращенные к Мэрион. И если бы не стояло после этого абзаца «Nothing doing. Still an idea behind it» [10] , я бы и вправду принял бы все это за чистую монету.

Дорожные воспоминания, как правило, вызываются дорогой, вот и недавно в заснеженных дебрях Калужской области — наверное, внутренне борясь с морозной тьмой, — я вдруг вспомнил, как мой приятель в 1991 году два семестра копил деньги на велосипед, в апреле купил его и в первые же выходные отправился из Реховота в Иерусалим.

К концу дня он выдохся на горных подступах к Святому городу и пристегнул своего ослика на замочек на первой встретившейся автобусной остановке. Сел на автобус и весело заночевал у друзей.

Утром он рассчитывал с новыми силами вертеть педалями, теперь под горку. Но не вышло: он нашел свой велосипед разбитым в пух и прах — уж не знаю, чем его саперы подрывали.

Димка восклицал: «Ты представляешь, ни спицы, ни покрышки!..»

Слово за слово, и дальше припомнилось, как поначалу в ту зиму я был прикован к закату — не мог оторваться от него, вечерами путешествуя в облаках солнечного света, и на выходных никуда не ездил, оставаясь в Реховоте и в его окрестностях. Только с начала апреля я стал постигать одиннадцать климатических зон Святой земли.

В поездках в Негев, куда зачастил к родственникам, я постепенно смирился с монотонностью полупустынного пейзажа, до которого субтропические пейзажи нисходили, перелистываясь поворотами за широким панорамным окном «мерседеса»… Как вдруг мы сбили верблюда. Это было уже в темноте, и удар был страшен, будто по коробку с жуком (мною) внутри со всей силы щелкнули пальцем.

«Наше счастье, что мы в автобусе. Самое страшное для водителя легковой машины — это сбить верблюда, — объяснил мне сосед. — Капот подсекает ему ноги, и вся масса костей влетает в салон», — нервно хохотнул он, когда мы снова, после приезда полицейских, тронулись в путь.

Следующий раз на дороге, где верблюды охотятся на автомобилистов, я оказался пешком.

Идея была простой и смелой: отправиться с иерусалимской автостанции пешком в сторону Мертвого моря и пройти вдоль всего его берега с севера на юг.

Хоть это и было другое направление, но вид дорога поначалу имела тот же: бедуинские верблюды горбами подражали холмам, показываясь на их вершинах, иногда вместе с хозяином или хозяйкой — холмистый плоско-черный силуэт и столбец человеческой фигуры против солнца.

Погода стояла пасмурная, но теплая; верблюжьего цвета ландшафт развертывался обрывисто — дорога все более углублялась в ущелистое ложе.

Шли мы довольно бодро, при приближении каждой следующей машины, прежде чем поднять руку, всматривались в номерной знак: если желтый или черный (наши!) — мы поднимали руку, если зеленый (а шли мы по восточным окраинам города), гордо отворачивались. Практически все водители-арабы считали своим долгом притормозить и шумно предложить свои услуги, которые мы вежливо отвергали.

На одном из перекрестков, заваленном пылевыми облаками, мы долго простояли на автобусной остановке, соревнуясь с солдатами. Водители, разумеется, чаще, чем нас, изъявляли желание подвезти служивых. Я не терял времени даром и разглядывал старика-бедуина вместе со стоявшим подле длинномордым осликом, груженным горой сена. Старик кого-то ждал, и сморщенное его лицо в женственном обрамлении куфии не выражало ничего, кроме смиренного ожидания.

Через десяток километров нас согласились подбросить парни на пикапе, везшие обратно в кибуц нераспроданные остатки овощей, с которыми мы вскоре и перемешались в кузове. Мы уже были близко от Мертвого моря, и дорога решительно шла под уклон, долго и устрашающе спускаясь в самую глубокую на планете ложбину. От быстрого спуска у меня заложило уши, как при посадке в самолете.

На самом берегу мы оказались уже в абсолютной темноте. Близость моря обнаружилась по запаху. У каждого моря свой запах, обусловленный специфическим составом солей. Черное море пахнет белесой солью, оно сносно на вкус. Каспийское море, хоть и более пресное, пахнет крепким сульфатом и йодом — и непереносимо горькое во рту. Мертвое море пахнет Мертвым морем. Лизнуть его капли я так и не решился.

Мы пошли живее, время от времени оборачиваясь на хлещущие по шоссе фары и поднимая им навстречу руки.

Вдруг из-за поворота взметнулся плотный конус света. Он то медленно прощупывал маслянистую поверхность моря, то поднимался вверх, серебристым тоннелем добивая до противоположного берега и облаков.

Мы были не в силах вообразить, что происходит. Вскоре обнаружилось, что световой конус раздается от диска прожектора, установленного на бронетранспортере. Машина двигалась медленно и упорно, толкая перед собой массу света.

Пограничники отнеслись к нам дружелюбно, но удивленно. Их командир связался по рации с патрульной машиной. Скоро примчался джип с мелкой сеткой вместо стекол, из него выскочили два солдата. Они составили в два яруса ящики на заднем сиденье и усадили нас на освободившееся место. Водитель оказался эфиопом, и — пока не заговорил, обнажив белые зубы, — в темноте мерещилось, что он без головы.