Шрифт:
— Вот и бери после этого пассажиров, — пробормотал Живых. — Какого лешего его понесло в стыковочную камеру? Заблудился он, что ли?
Тадефи робко посмотрела на остальных.
— Почему нельзя было его спасти? Нас учили, что живой человек может находиться в открытом космосе целых полторы минуты. Неужели нельзя было его как-то поймать?
Бой-Баба вздохнула и покачала головой. Погладила марокканку по руке.
— Инструкция, — сказала она, — запрещает спасать тех, кто удалился от корабля более чем на сто метров. Это… — она усмехнулась, — нецелесообразно. Те, кто спасает, рискуют еще больше, чем тот, кто отлетел. Поэтому — нельзя.
— Ты думала, фалы нам для красоты дают? — поддакнул Живых. — И реактивные установки. Я только не понимаю, что он там делал в гермокостюме.
Бой-Баба пожала плечами. Йос хмыкнул и что-то сказал по-голландски. Дядя Фима хохотнул и даже Питер слабо улыбнулся.
— Что, что он сказал? — повернулась Бой-Баба к охраннику.
Тот все еще улыбался.
— Сказал, во что обезьяну ни наряди, она обезьяной и останется.
И больше ни единым словом экипаж не помянул Электрия Суточкина. Кивнув остальным, Йос вылез из кресла и отправился в отсек покойного инспектора. Ему предстояло разбирать и опечатывать документы дирекции.
Глава 12
— Питер, ты тут?
Бой-Баба потянула в сторону дверь отсека Питера и заглянула внутрь. В нос ей ударило вонью немытого тела. Прикрывая нос и рот рукой, она протиснулась в дверь. Огляделась.
В отсеке было темно. На продавленной койке мешком лежало тело.
— Питер?
Она подскочила, тряхнула за плечо. Компьютерщик пошевелился. Он лежал на животе, накрыв голову подушкой, и сопел. В руке он что-то сжимал.
— Питер, ты чего? Пошли ужинать! Нельзя так, вторые сутки ничего не ешь…
— Оставьте меня все, — слабым голосом ответил Питер и отвернул голову к стене.
Она села рядом, убрала подушку с его головы. Погладила по светлым волосенкам. Питер вжался лицом в одеяло. Сжатую в кулак руку он спрятал на груди.
— Уходи, — пробормотал он. — Не привлекай внимания. Я сейчас… выйду к вам.
Но голос его лгал, и Бой-Баба покачала головой:
— Не спеши. Давай, приходи в себя. Душ вон сходи прими.
Питер тихо засмеялся, уткнувшись в одеяло:
— Зачем? Мы же все умрем. Один за другим. Какая разница…
Бой-Баба не нашлась, что ответить. Он приподнялся и сел на четвереньки на постели.
— Разве ты не видишь, — зашептал он, — на нас проклятье! Это тот раненый, которого мы оставили, наверняка он всех нас проклял перед смертью…
Бой-Баба поморщилась:
— Неужели ты веришь в эту чушь?
Питер помотал головой.
— Не говори так… И самое страшное, — простонал он, — самое страшное, что во всем этом виноват я!
Он упал головой в одеяло и затих. Плечи его тихонько подрагивали.
Бой-Баба вздохнула:
— Ну чем ты можешь быть виноват, Питер? Ведь не ты отрезал нас от Земли. Не ты виноват в аварии (а кто знает, может, и он, мелькнула мысль). При чем здесь ты?
— Ты не поняла, — прошептал Питер и сел, глядя на нее. В темноте его глаза блестели. Уже не скрываясь, он всхлипнул и вытер нос рукавом.
— Я виноват в их смерти, — прошептал он. — Они все умерли после того, как я… как я им рассказал.
Ну все, начали крыши ехать. Первым сломался самый слабый. Кто следующий? — дай бог, не она.
Бой-Баба взяла Питера за руку, безвольную и скользкую от слез. Другую руку он торопливо убрал за спину.
— Что ты им рассказал, Питер? — терпеливо спросила она.
— Я им рассказал о моей болезни, — Питер вытянул руку из ее хватки и показал замотанные пластырем пальцы. — Я… боюсь. Вдруг и меня… тоже.
Вот ипохондрик несчастный. Куда смотрели психологи, когда Майер в этот раз набирал команду? Где он нарыл весь этот зоопарк?
— Какой болезни, Питер? Ты что, болен?
Компьютерщик кивнул:
— Я не хотел никому говорить. Думал, само пройдет. А когда не прошло, я показал Рашиду. Все ему рассказал, как есть, а на следующий день он… умер.
Питер сел на койке, подтянув под себя ноги, и раскачивался взад-вперед, медленно и методично.
— Когда Рашид умер, я все рассказал Кокки, — задумчиво сказал он. Губы блондинчика скривились, но он взял себя в руки и продолжал: — Я думал, Кокки найдет выход. Я надеялся, что он мне поможет. А потом… — он судорожно вздохнул, — он тоже умер.