Встретив и накормив супруга, хозяйка обратилась к мужу со словами:

— У меня есть гостья. Я прошу тебя ее выслушать и отнестись с вниманием к ее просьбе.

— Веди свою гостью, — отвечал Богарсуков. Он внимательно выслушал рассказ вдовы, как ее аульчане обращались к Бесленей-Бею с просьбой о том, что на одной лошади они не смогут свою землю обработать.

— Хорошо, — сказал Богарсуков, — я дам тебе не одну лошадь, а две лошади. Одну из них, ту, что понравиться больше, забери себе, а вторую пусть твои аульчане отведут Бесленей — Бею, чтобы она у него была в запасе на случай, если к нему обратится с такой просьбой какая-нибудь вдова. Чтобы он не позорился.

Магомет помолчал и потом обратился к задававшему вопросы:

— Скажи мне: при чем в этой истории Бог? Он обоим этим людям помогал, сделал их удачливыми в делах, богатыми. Но как по-разному они относятся и к своему богатству, и к людям. Нет! И богатство, и бедность, и справедливость, и несправедливость — все творят люди. Как в том анекдоте. Помните? Спрашивают мужа, у которого очень ворчала жена:

— В конце концов можешь ты заставить ее замолчать?

— Нет, — отвечает он, — это не в моих силах. В моих силах заставить себя ее не слушать. В этой истории муж решил половину проблемы, тем что не только не отвечал на ворчания жены, но и не слушал их. Если бы и жена сделала свой шаг и перестала ворчать, жизнь пошла бы по мирному пути, Теперь все зависело только от ее воли. Я давно заметил, что о Боге человек начинает вспоминать тогда, когда боится отвечать за себя. Пора жестко спросить с него. И' ему с себя тоже.

— В чем же его главная вина? — спрашивал Магомета все тот же голос.

— Меры не знает человек. Потерял ее. Во всем и везде потерял. Когда видишь, как некоторые алчно обогащаются, так и хочется им крикнуть:

— На этом свете столько не нужно человеку, а на тот свет взять с собой ничего не удается — у гроба нет багажника!

В прошлом месяце я был на похоронах в соседнем Джамбечие. Совсем старенькую хоронили. Ехал и думал, что мы пожилые, вместе с родственниками будем провожать ее в последний путь. Подъехали к знакомому дому и усомнились — туда ли приехали. Вдоль улицы во всю ее длину стояли «Волги».

Возле каждой стояли холеные чиновники при галстуках и непринужденно беседовали. Местами слышались смех и шутки, из кабин машин музыка раздавалась. Как будто на торжественное совещание съехались. Захожу во двор и спрашиваю у родственников, что это такое? Оказывается у покойной старухи старший внук — важный чиновник в Майкопе и все эти чиновники, никогда ничего не знавшие об этой старушке, приехали засвидетельствовать свое почтение. Далее еще хлеще — время идет, уже за полдень, но никто не собирается на кладбище. А число чужих и ненужных на этих похоронах людей все прибывает. Все женщины этого рода за домом у котлов заняты. Оказывается хаш готовят — внук заказал для краснодарских гостей, которые должны приехать. Тут я возмутился и на том языке, на котором кричал на немцев на войне, во всеуслышание послал и внука, и его лизоблюдов, и его начальников далеко и организовал вынос тела. Предали тело земле, как полагается, вернулись в дом. Эфенди еще раз сказал слово, и мы, старики, стали расходиться. А машины продолжали подъезжать. Им то какая разница, они же не на похороны приехали, а на хаш. Спустились потом все эпги холеные грамотеи во главе с внуком к реке и гудели до утра. Некоторые местные дураки шли домой и с восторгом говорили: «Какие похороны внук организовал бабушке. Молодец!». А я спрашиваю, какое еще худшее надругательство над памятью своей бабушки мог придумать сей высокопоставленный мерзавец?

Знает ли какую-нибудь меру его эгоизм? Тут говорили о водке и религии. Вот такие похороны, на которых из-за водки забывают для чего собрались и есть самое кощунственное сочетание водки и религии.

Конечно, нельзя пить тем, кто от водки становится дураком. Но я знаю многих, кто от водки становится умнее и добрее, и такие лишнего не пьют. Меру знают.

Недавно приехал младший внук. Уже двадцать лет ему. Спрашиваю:

— Малыш, пьешь водку?

— Нет, дедушка, — отвечает.

Посадил его за стол, бутылку поставил и стал объяснять, что он начинает жить в обществе, где бутылка играет большую роль, что его судьба во многом зависит от того, как построит с ней отношение. Я знал многих, кто стал ее жертвой. Я имею в виду не просто алкоголиков. Гораздо больше от нее пострадало нормальных людей, не в том месте и не в то время распускавших свои языки под влиянием водки. Бояться ее не надо, надо ее знать, чтобы дружбу строить на равных.

Внук очень удивился и сказал, что родители ему все время совсем другое о водке говорили, только плохое. Я утешил его тем, что сейчас трудно найти родителей, правильно воспитывающих детей.

— Слушаю тебя, Магомет, и думаю — а сам ты меру знаешь? Всю ночь рюмку за рюмкой опрокидываешь? — спросил его Малич.

— У каждого своя мера, — отвечал Магомет.

— Я думаю, что Бога надо просить постоянно об одном — чтобы он не выводил нас за меру, потому что за ее пределами творятся не божьи дела, — там черти хозяйничают. Голова человеку в основном

дана для того, чтобы определить свою меру. То, что я сегодня пил, — это моя мера и она уже подошла к границе, — и Магомет пустой рюмкой стукнул о стол. Его рассуждения о мере всех настроило на завершение застолья.

— Кто не сказал тоста, кто хочет сказать? — обратился тамада к публике.

— Все сказали. Некоторые и не один раз — послышалось голоса.

Действительно, все говорили тосты, но обратив все свое внимание на Багова, заинтересовавшего меня коллоритностью своей натуры, я эти тосты не запомнил.

— Тогда, — заявил тамада, — пора и самим отдохнуть и хозяевам дать передышку. У них днем будет много хлопот.

***

Тамада и Багов, попрощавшись со всеми, удалились. Публика стала группами расходиться. И мы с Маличем вышли во двор. Никакой тяжести не чувствовалось, несмотря на длительное застолье. Все выпитое, как говорится, пошло впрок. Многочисленные беседы определили умеренную скорость пития. «Действительно дело в мере», — подумал я.

Уже рассвело. Во двор вышла вся молодая компания, состоявшая из друзей и сверстников жениха. Уже слышались звуки гармони и трещотки, уже хатьяко командовал кругом, уже вывели невесту, покрытую белым платком, — ночной пир сменялся на свадебные танцы. Свадьба меняла форму, но продолжалась.